![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dorvaloisТут у меня, станичники, намечается юбилейчик. 23 мая исполнится ровно 20 лет, как я «залендился» в Канаде.
Этот термин понятен всем иммигрантам и переводится как «стать осёдлым иммигрантом». От английского глагола to land, дословно «приземлиться».
То есть, короче, эквивалент штатовской «зелёной карты».
Предпоследним моим постом был вот этот.
И датируется он 23 июня аж 1914 года! Нехило я откосил от эмигрантских воспоминаний. На почти четыре года.
Вчера я продолжил рассказ, а сегодня продолжаю.
Свою первую работу в фирме «Уоткинз» я очень любил. Чего я совсем не любил, так это – зарплату. Её хватало бы вполне на одного, если снимать квартирку по доходам, долларов за 400 в месяц, тогда бы из примерно одной тысячи ста рублей, что я получал на руки, оставалось бы достаточно. Но мы снимали наше второе в Виннипеге жильё в центре города, по меркам местных, совершенно в неподходящем месте, а по нашим понятиям «центровых» до этого жителей пусть и вшивенькой, но всё же столицы Республики Карелия, очень даже в престижном районе, за почти 800 долларов в месяц плюс электричества нагорало на 35 долларов.
Квартира была примерно такая, как сейчас у нас в Дорвале, с той разницей, что теперь у нас собственная, а тогда мы её снимали, на девятом или десятом этаже крупного здания, построенного в два ряда. На этом снимке – второй, совершенно идентичный первому, ряд. Если сделать снимок с балкона напротив, он будет точно таким же. Зеркально отразится, разве что наша сторона была не солнечной. Балкон был совершенно шикарным, там можно было поставить мебель на целую комнату, плиту для барбекю и проч.
Дом был бетонным, с отличной звукоизоляцией, соседей не было слышно совсем. Два лифта, внизу прачечная, маленький летний бассейн с сауной во дворе с миниатюрным джимом. Но нужды в этом спортзале не было. По одной простой причине. Из квартиры имелся выход в город по сети километровых застекленных переходов. Входа же в дом ни у кого, кроме жильцов не было, потому что двери открывались с помощью пластиковых карточек, было установлено круглосуточное наблюдение и патрулирование секьюрити, где я сам продолжал работать наряду с моей основной пахотой на «Уоткинз», о чём будет отдельный рассказ.
Вход в этот торговый центр был открыт для жителей нашего дома круглосуточно.
Но никому не приходило в голову выходить туда в полночь или позже.
Тут я ещё с советским зубом, сломанным на втором или третьем курсе сокурсником.
Я просыпался по будильнику строго без пятнадцати шесть, протирал глаза, чесал в чешущихся местах, надевал трусы и майку, брал полотенце и шёл в бассейн. Он открывался в шесть утра, и шёл я в него по огромному торговому центру, которых в России тогда ещё не было. Апельсиновые деревья в кадках в любое время года благоухали, в залах никого не было, центр открывался в восемь утра для всех прочих. Вначале я любил посидеть, распарить закрывшиеся во время сна поры, в турецкой бане. Минут 10, не больше. Потом – душ. Потом – джакузи. Снова минут десять. Бывал и один на всю ванную, но чаще кто-то уже в ней сидел. Один или два человека в сосуде, расчитанном на восьмерых. Неплохо. Потом шёл поплавать. Плаваю я плохо, дыхалки не хватает, поэтому проплывал три, четыре, шесть максимум дорожек 25–метрового бассейна и шёл, снова приняв душ, домой.
Внутри всё звенело от радости. Домой являлся в 6:30, а завтрак, как правило, уже был готов. Примерно в семь утра садился в автобус прямо у стены нашего здания, и ехал минут 30 по шоссе Пембина до перекрёстка, ведущего на улицу Айрин. Там можно было подождать другого автобуса или пройтись минут 10 пешком. Я чаще ходил, чем ждал автобуса.
Пытаясь себя зарекомендовать с лучшей стороны, старался никогда не опаздывать. Вообще. Но если бы всё зависело от меня! Как-то раз был страшный гололёд и по тротуару просто невозможно было идти. Ноги разъезжались как у коровы на льду, никто не мог этого явления предвидеть, поэтому насадками с шипами на башмаки не обзавелись. В общем, опоздал я минут на 10-15 на работу. Говорю Люси: «Так, мол, и так, я готов задержаться на работе на столько же минут, на сколько опоздал».
- You don’t have to - был её короткий ответ. Стихийное бедствие. Никто не мог предвидеть даже вчера, что так обернется. Но это был единственный случай опоздания на работу в моей канадской жизни. Второй был уже в Квебеке, правда это было и не совсем опоздание с моей точки зрения, потому что я пришёл на работу в 7 утра, чтобы сказать, что задержусь (мы начинали в 8:30), но мне всё равно зачли это как опоздание. О чём, может, я ещё и расскажу, но надо следовать хронологии.
То есть отношение к работникам в фирме «Уоткинз» было достойно всяческих похвал. Работа там была моей второй в Канаде, потом я сменю их с полдюжины, прежде чем угнездюсь почти на 15 лет в Белл Мобилити. Так что, хоть немного, но повидал на своём веку и вынес на своём горбу.
Да, пока не забыл, расскажу о клиентах. Одним из первых, с кем я завязал какие-то телефонные отношения сверх обязательных сочленений клиент – обслуживающий по телефону, был мужик из Гатино. Жиль Теоре его звали. Он был директором, то есть имел под собой с десяток или больше распространителей, а может, и продавал товар фирмы с лотка. Официально это было запрещено, и в англоязычных провинциях такого не делалось. Но французский городок Гатино, несмотря на то, что находился и находится сейчас на расстоянии одного моста через реку от законопослушной англоязычной Оттавы, нашей, к тому же, столицы, с его поблажками и галльским духом, наверняка на такую торговлю смотрел сквозь пальцы.
Жиля Теоре знали до моего прихода в фирму уже лет 15 и привычки, ужимки и прыжки его сумели изучить. Он всегда заказывал сразу долларов на пятьсот, а потом «возвращал» товар именно на ту сумму, в пределах которой ему не требовалось ничего отсылать обратно. То есть существовал какой-то порог, возможно для директоров он был равен 75 доларам за заказ, я сейчас не помню, что клиент мог не отсылать обратно якобы побитые банки или помятые упаковки. Жиль этот предел знал чётко и всегда звонил, и говорил, что столько – то товара пришло повреждённым. Все знали, что он лепит полное фуфло, и что весь товар дошёл в лучшем виде, но человек использовал отдушину, ему, может, казалось, что он обувает фирму, но фирме его заказ в полтыщи был что слону дробинка. То есть несколько коробок товара он элементарно присваивал.
Таких, как Жиль было несколько сотен, естественный процент возврата был заложен в оборот. Все были довольны. Жиль получал свой навар доларов в 50, фирма была довольна, что он купил товара на сумму в 10 раз больше. И все знали, что через две-три недели он снова закажет, и через два-три дня по получении заказа позвонит и заявит, что товар пришёл побитым.
Вид из нашей спальни. Эта пирамида - окно торгового центра. Слева - центральный кондиционер.
В принципе, можно было вылезти на крышу, позагорать, например.
Я не вылезал.
Жиль говорил на очень правильном французском, рассказывал про своё Гатино. Я уже знал, по моим двум поездкам по США и по десятку путешествий по Европе, насколько люди на Западе бывают разобщены, даже и внутри своих семей, и как многие из них жаждут общения хотя бы по телефону, если оно недоступно вживую. Часто даже в ходе надиктовки заказа, а бывало мы оставались до десятка минут с Жилем на линии, я продолжал разговор, узнавал, хотя мне в душе было до фени, о сыновьях Теоре, о их отношениях (неплохих) с отцом и т.д.
Мне было всё равно, сколько заказов я приму за определенный промежуток времени, фирма была настолько мала, что там не было никакого соревнования между сотрудниками, поэтому я, посмотрев на телефон, где отражалось, не звонит ли ещё кто на французском (звонки на английском могли принять и другие, это для франкофонов я был один), мог беседовать сколько мне было угодно. С Жилем, который, по всей видимости, был хорошо образован, мы много говорили об особенностях французского языка в Квебеке, где я тогда совсем не планировал оказаться, и о многом другом.
Один раз я получил весьма ощутимый щелчок по лбу из-за незнания особенностей английского произношения. А может и знание французского повлияло на то, что я неправильно прочитал её имя. Позвонила женщина, имя которой пишется и звучит, как Эдита (Edith). На моём экране высвечивается её имя с фамилией, и я спрашиваю: «Am I speaking with Edith». Но произношу её имя как «Эдит» (сочетание букв «ти-эйч», естественно, произношу хорошо, как нужно). Проблема не в этом. Она в том, что её имя по-английски звучит как «Идит», о чём дама мне с раздражением напоминает. Я, естественно, извиняюсь, принимаю заказ, дама остывает, видя, что я вполне функционален на английском в остальном, и даже извиняется за свою нетерпеливость. Расстаёмся лучшими друзьями, но я усваиваю, что для клиента нет ничего важнее, чем его собственное имя, и что тут лучше сто раз перебдеть и, если не уверен в произношении, лучше спросить человека назвать имя, если уж оно экзотическое, назвать одну фамилию с титулом вежливогообращения и т.п., чем пытаться произнести непонятное для тебя сочетание букв, высвечиваемое на экране, самому. Хотя почему я тогда сказал "Эдит", я не понимаю, ведь имя "Ева" произносил всегда правильно.
И тут я плавно перехожу к философствованию насчёт того, что изучать любой язык сверх своего родного есть полезно. Вот я никогда не сожалел о том, что учил финский, хотя сейчас очень многое позабыл и финского почти не использую. Уверен, что через полгода проживания в Финляндии, что вряд ли произойдёт, заговорю вначале не бегло, но, через год-другой вполне сносно. То же касается итальянского, а, может, и немецкого. Объяснялся же я в Германии, когда окружавшие меня люди не знали английского совсем. Ну, да ладно, не об этом речь.
Короче, звонит дама с целью заказать что-то. На экране высвечивается Lila Kiviaho. Ну, что может быть проще? Я спрашиваю, говорю ли я с Лайлой Кивиахо. На другом конце провода – пауза. Я даже начинаю волноваться, потому что происхождение паузы в ответ на такой простой вопрос мне совершенно непонятно. Потом Лайла буквально вопит: «Вы - первый человек, который с первого раза произнёс мою фамилию правильно!» Я сразу же анализирую. По правилам, её фамилия должна звучать как «кайвайэхоу». Ну, с поправкой на то, что все знают про новозеландский фрукт «киви», который так, а не «кайвай» произносится, может быть «кивиэйхоу». Но я – то особенности финского ловил с 10 лет, потом, уже взрослым, изучал этот язык и знаю, что в нём как пишется, так и слышится. В 15:15 из всех радиоточек Сортавала звучало: «Келло он виисиуммента вииситойста», а дальше шли новости на финском, которых я в 10 лет не понимал, а в 20 уже мог сказать, о чём была речь.
Тут же, не давая финке опомниться, я говорю: Puhutteko te Suomea?, что, как вы догадались, означает вопрос, говорит ли собеседник по-фински.
«Кюлля миня пухун суомея, - радостно вопиёт в трубку Лайла, задаёт мне кучу вопросов про то, из какой части Финляндии я сам и т.д. Я пытаюсь ей объяснить, что приехал из Петроской, который в России (Веняя по-фински, финны почти не заимствуют иностранных слов), зная, что про Карелию говорить бесполезно, ибо есть Карелия финская и русская, но дама, видимо, лет очень преклонных, и ей не до географических тонкостей.
Просто отныне, когда она звонила, и, если попадала на другого представителя клиентской службы, просила его соединить с финном Сантери. Если не понимали, то она объясняла на очень хорошем английском, что ей нужен Александр. Другого Александара в нашей фирме не было.
Этот термин понятен всем иммигрантам и переводится как «стать осёдлым иммигрантом». От английского глагола to land, дословно «приземлиться».
То есть, короче, эквивалент штатовской «зелёной карты».
Предпоследним моим постом был вот этот.
И датируется он 23 июня аж 1914 года! Нехило я откосил от эмигрантских воспоминаний. На почти четыре года.
Вчера я продолжил рассказ, а сегодня продолжаю.
========
Свою первую работу в фирме «Уоткинз» я очень любил. Чего я совсем не любил, так это – зарплату. Её хватало бы вполне на одного, если снимать квартирку по доходам, долларов за 400 в месяц, тогда бы из примерно одной тысячи ста рублей, что я получал на руки, оставалось бы достаточно. Но мы снимали наше второе в Виннипеге жильё в центре города, по меркам местных, совершенно в неподходящем месте, а по нашим понятиям «центровых» до этого жителей пусть и вшивенькой, но всё же столицы Республики Карелия, очень даже в престижном районе, за почти 800 долларов в месяц плюс электричества нагорало на 35 долларов.
Квартира была примерно такая, как сейчас у нас в Дорвале, с той разницей, что теперь у нас собственная, а тогда мы её снимали, на девятом или десятом этаже крупного здания, построенного в два ряда. На этом снимке – второй, совершенно идентичный первому, ряд. Если сделать снимок с балкона напротив, он будет точно таким же. Зеркально отразится, разве что наша сторона была не солнечной. Балкон был совершенно шикарным, там можно было поставить мебель на целую комнату, плиту для барбекю и проч.
Дом был бетонным, с отличной звукоизоляцией, соседей не было слышно совсем. Два лифта, внизу прачечная, маленький летний бассейн с сауной во дворе с миниатюрным джимом. Но нужды в этом спортзале не было. По одной простой причине. Из квартиры имелся выход в город по сети километровых застекленных переходов. Входа же в дом ни у кого, кроме жильцов не было, потому что двери открывались с помощью пластиковых карточек, было установлено круглосуточное наблюдение и патрулирование секьюрити, где я сам продолжал работать наряду с моей основной пахотой на «Уоткинз», о чём будет отдельный рассказ.
Вход в этот торговый центр был открыт для жителей нашего дома круглосуточно.
Но никому не приходило в голову выходить туда в полночь или позже.
Тут я ещё с советским зубом, сломанным на втором или третьем курсе сокурсником.
Я просыпался по будильнику строго без пятнадцати шесть, протирал глаза, чесал в чешущихся местах, надевал трусы и майку, брал полотенце и шёл в бассейн. Он открывался в шесть утра, и шёл я в него по огромному торговому центру, которых в России тогда ещё не было. Апельсиновые деревья в кадках в любое время года благоухали, в залах никого не было, центр открывался в восемь утра для всех прочих. Вначале я любил посидеть, распарить закрывшиеся во время сна поры, в турецкой бане. Минут 10, не больше. Потом – душ. Потом – джакузи. Снова минут десять. Бывал и один на всю ванную, но чаще кто-то уже в ней сидел. Один или два человека в сосуде, расчитанном на восьмерых. Неплохо. Потом шёл поплавать. Плаваю я плохо, дыхалки не хватает, поэтому проплывал три, четыре, шесть максимум дорожек 25–метрового бассейна и шёл, снова приняв душ, домой.
Внутри всё звенело от радости. Домой являлся в 6:30, а завтрак, как правило, уже был готов. Примерно в семь утра садился в автобус прямо у стены нашего здания, и ехал минут 30 по шоссе Пембина до перекрёстка, ведущего на улицу Айрин. Там можно было подождать другого автобуса или пройтись минут 10 пешком. Я чаще ходил, чем ждал автобуса.
Пытаясь себя зарекомендовать с лучшей стороны, старался никогда не опаздывать. Вообще. Но если бы всё зависело от меня! Как-то раз был страшный гололёд и по тротуару просто невозможно было идти. Ноги разъезжались как у коровы на льду, никто не мог этого явления предвидеть, поэтому насадками с шипами на башмаки не обзавелись. В общем, опоздал я минут на 10-15 на работу. Говорю Люси: «Так, мол, и так, я готов задержаться на работе на столько же минут, на сколько опоздал».
- You don’t have to - был её короткий ответ. Стихийное бедствие. Никто не мог предвидеть даже вчера, что так обернется. Но это был единственный случай опоздания на работу в моей канадской жизни. Второй был уже в Квебеке, правда это было и не совсем опоздание с моей точки зрения, потому что я пришёл на работу в 7 утра, чтобы сказать, что задержусь (мы начинали в 8:30), но мне всё равно зачли это как опоздание. О чём, может, я ещё и расскажу, но надо следовать хронологии.
То есть отношение к работникам в фирме «Уоткинз» было достойно всяческих похвал. Работа там была моей второй в Канаде, потом я сменю их с полдюжины, прежде чем угнездюсь почти на 15 лет в Белл Мобилити. Так что, хоть немного, но повидал на своём веку и вынес на своём горбу.
Да, пока не забыл, расскажу о клиентах. Одним из первых, с кем я завязал какие-то телефонные отношения сверх обязательных сочленений клиент – обслуживающий по телефону, был мужик из Гатино. Жиль Теоре его звали. Он был директором, то есть имел под собой с десяток или больше распространителей, а может, и продавал товар фирмы с лотка. Официально это было запрещено, и в англоязычных провинциях такого не делалось. Но французский городок Гатино, несмотря на то, что находился и находится сейчас на расстоянии одного моста через реку от законопослушной англоязычной Оттавы, нашей, к тому же, столицы, с его поблажками и галльским духом, наверняка на такую торговлю смотрел сквозь пальцы.
Жиля Теоре знали до моего прихода в фирму уже лет 15 и привычки, ужимки и прыжки его сумели изучить. Он всегда заказывал сразу долларов на пятьсот, а потом «возвращал» товар именно на ту сумму, в пределах которой ему не требовалось ничего отсылать обратно. То есть существовал какой-то порог, возможно для директоров он был равен 75 доларам за заказ, я сейчас не помню, что клиент мог не отсылать обратно якобы побитые банки или помятые упаковки. Жиль этот предел знал чётко и всегда звонил, и говорил, что столько – то товара пришло повреждённым. Все знали, что он лепит полное фуфло, и что весь товар дошёл в лучшем виде, но человек использовал отдушину, ему, может, казалось, что он обувает фирму, но фирме его заказ в полтыщи был что слону дробинка. То есть несколько коробок товара он элементарно присваивал.
Таких, как Жиль было несколько сотен, естественный процент возврата был заложен в оборот. Все были довольны. Жиль получал свой навар доларов в 50, фирма была довольна, что он купил товара на сумму в 10 раз больше. И все знали, что через две-три недели он снова закажет, и через два-три дня по получении заказа позвонит и заявит, что товар пришёл побитым.
Вид из нашей спальни. Эта пирамида - окно торгового центра. Слева - центральный кондиционер.
В принципе, можно было вылезти на крышу, позагорать, например.
Я не вылезал.
Жиль говорил на очень правильном французском, рассказывал про своё Гатино. Я уже знал, по моим двум поездкам по США и по десятку путешествий по Европе, насколько люди на Западе бывают разобщены, даже и внутри своих семей, и как многие из них жаждут общения хотя бы по телефону, если оно недоступно вживую. Часто даже в ходе надиктовки заказа, а бывало мы оставались до десятка минут с Жилем на линии, я продолжал разговор, узнавал, хотя мне в душе было до фени, о сыновьях Теоре, о их отношениях (неплохих) с отцом и т.д.
Мне было всё равно, сколько заказов я приму за определенный промежуток времени, фирма была настолько мала, что там не было никакого соревнования между сотрудниками, поэтому я, посмотрев на телефон, где отражалось, не звонит ли ещё кто на французском (звонки на английском могли принять и другие, это для франкофонов я был один), мог беседовать сколько мне было угодно. С Жилем, который, по всей видимости, был хорошо образован, мы много говорили об особенностях французского языка в Квебеке, где я тогда совсем не планировал оказаться, и о многом другом.
Один раз я получил весьма ощутимый щелчок по лбу из-за незнания особенностей английского произношения. А может и знание французского повлияло на то, что я неправильно прочитал её имя. Позвонила женщина, имя которой пишется и звучит, как Эдита (Edith). На моём экране высвечивается её имя с фамилией, и я спрашиваю: «Am I speaking with Edith». Но произношу её имя как «Эдит» (сочетание букв «ти-эйч», естественно, произношу хорошо, как нужно). Проблема не в этом. Она в том, что её имя по-английски звучит как «Идит», о чём дама мне с раздражением напоминает. Я, естественно, извиняюсь, принимаю заказ, дама остывает, видя, что я вполне функционален на английском в остальном, и даже извиняется за свою нетерпеливость. Расстаёмся лучшими друзьями, но я усваиваю, что для клиента нет ничего важнее, чем его собственное имя, и что тут лучше сто раз перебдеть и, если не уверен в произношении, лучше спросить человека назвать имя, если уж оно экзотическое, назвать одну фамилию с титулом вежливогообращения и т.п., чем пытаться произнести непонятное для тебя сочетание букв, высвечиваемое на экране, самому. Хотя почему я тогда сказал "Эдит", я не понимаю, ведь имя "Ева" произносил всегда правильно.
И тут я плавно перехожу к философствованию насчёт того, что изучать любой язык сверх своего родного есть полезно. Вот я никогда не сожалел о том, что учил финский, хотя сейчас очень многое позабыл и финского почти не использую. Уверен, что через полгода проживания в Финляндии, что вряд ли произойдёт, заговорю вначале не бегло, но, через год-другой вполне сносно. То же касается итальянского, а, может, и немецкого. Объяснялся же я в Германии, когда окружавшие меня люди не знали английского совсем. Ну, да ладно, не об этом речь.
Короче, звонит дама с целью заказать что-то. На экране высвечивается Lila Kiviaho. Ну, что может быть проще? Я спрашиваю, говорю ли я с Лайлой Кивиахо. На другом конце провода – пауза. Я даже начинаю волноваться, потому что происхождение паузы в ответ на такой простой вопрос мне совершенно непонятно. Потом Лайла буквально вопит: «Вы - первый человек, который с первого раза произнёс мою фамилию правильно!» Я сразу же анализирую. По правилам, её фамилия должна звучать как «кайвайэхоу». Ну, с поправкой на то, что все знают про новозеландский фрукт «киви», который так, а не «кайвай» произносится, может быть «кивиэйхоу». Но я – то особенности финского ловил с 10 лет, потом, уже взрослым, изучал этот язык и знаю, что в нём как пишется, так и слышится. В 15:15 из всех радиоточек Сортавала звучало: «Келло он виисиуммента вииситойста», а дальше шли новости на финском, которых я в 10 лет не понимал, а в 20 уже мог сказать, о чём была речь.
Тут же, не давая финке опомниться, я говорю: Puhutteko te Suomea?, что, как вы догадались, означает вопрос, говорит ли собеседник по-фински.
«Кюлля миня пухун суомея, - радостно вопиёт в трубку Лайла, задаёт мне кучу вопросов про то, из какой части Финляндии я сам и т.д. Я пытаюсь ей объяснить, что приехал из Петроской, который в России (Веняя по-фински, финны почти не заимствуют иностранных слов), зная, что про Карелию говорить бесполезно, ибо есть Карелия финская и русская, но дама, видимо, лет очень преклонных, и ей не до географических тонкостей.
Просто отныне, когда она звонила, и, если попадала на другого представителя клиентской службы, просила его соединить с финном Сантери. Если не понимали, то она объясняла на очень хорошем английском, что ей нужен Александр. Другого Александара в нашей фирме не было.
