Хедрик Смит. Русские. Глава 6. Дети.

Между родителем и учителем

Школа вне жизни, вне политики, является ложью и лицемерием.

Ленин, 1920 год.

Как выясняется, дисциплина составляет проблему и для советской школы. Этого совсем не скажут иностранцы, когда они войдут в класс, и девочки в чёрной униформе – платье и фартук, унаследованной от царских времён, а прилизанные мальчики в серых костюмах водителя автобуса дружно встают и хором говорят: «Good morning» [1]. И они не скажут этого, когда видят, как советские школьники организованно, не спеша и чинно выходят из школы во второй половине дня.

Резкая противоположность школе где-нибудь в американском пригороде, когда толпа детей с криками, песнями, задираясь друг с дружкой, в расхристанном виде вываливается из здания и разбегается в разные стороны. Однако именно такую картину мы обнаружили, когда пошли на первое родительское собрание в «рабоче-политехническую среднюю школу номер 30 Свердловского района г. Москвы, куда поступили наши дети-одиннадцатилетняя Лори и восьмилетняя Дженни.

Фото и текст Х. Смита

Вместе с тремя десятками родителей мы втиснулись в низкие деревянные парты зелёного цвета (расставленные парами на манер старой деревенской школы), предназначенные для второклашек, к которым относилась Дженни, а учительница, Ирина Георгиевна, маленькая шатенка, напоминающая воробышка, объясняла, как строятся уроки грамматики и арифметики, а затем начала устраивать разнос взрослым за поведение детей. Как всех учителей, её знали по имени и отчеству, а она называла учеников по фамилиям.

«Иванов, А.!» – выкрикнула учительница. Головы родителей начали вертеться по сторонам класса, пока грузный мужчина, выглядевший очень неловко в своём, казавшемся совершенно неуместным деловом костюме, вдавленный в маленькую зелёную парту, не поднял руку. Ирина Георгиевна устремилась в атаку.

«Ваш Саша всё время опаздывает на уроки, – она принялась строго отчитывать отца, в то время как все родители либо глазели на него, либо, ощущая свою вину, отводили взгляд в сторону. – Он является посреди утренней зарядки. Мы начинаем в 8:15, а он приходит в 8:30. Вы же не опоздаете настолько на свою работу, а если да, то показываете сыну плохой пример. Мы не можем позволить одному ученику нарушать распорядок таким образом. Я с ним говорила, но вы знаете, тут вина не его, а родителей. Обязанностью родителей является проследить, чтобы он приходил вовремя. Пожалуйста, займитесь».

Суровость тона этой невысокой женщины с тонкими рыжеватыми волосами и взглядом неуверенного в себе человека удивила меня. На её плечи, на манер шали, был накинут широкий шарф. Учительствовала она много лет. За пару дней до начала учебного года, когда мы приходили на встречу с учителями и для того, чтобы посмотреть класс, она была любезна и утешала Дженни, обескураженную тем, что ей придётся идти в странную школу и учиться в ней на странном языке. Но в классе от мягкой и любезной Ирины Георгиевны не осталось и следа. Она не только держала в ежовых рукавицах свои 30-40 учеников, но и с родителями вела себя так, словно они были второклассниками.

Следующей её мишенью была Семёнова Н. Рука матери девочки поднялась с меньшей уверенностью, чем у папы Иванова, – в основном на собрании сидели мамы, а отцов пришло человека два. Ирина Георгиевна взяла тетрадку и, медленно листая страницы, стала показывать всем. «Полюбуйтесь, – сказала она, – Вот я вижу пустую страницу, какие-то каракули, кляксу. Тут страница вырвана и снова приклеена. Очень плохая работа, – продолжала она. – И очень свойственна Наде. Она – неряха. Вы позволяете ей быть такой неряхой дома? Она что, везде разбрасывает одежду? Вот, посмотрите – учительница указала на страницу, которая показалась ей особенно оскорбительной – Она тут пишет всё, что ей в голову придёт!» Однако мне эта страница показалась не такой уж страшной. Присмотревшись, я увидел, что написанные детским почерком буковки всего лишь были неровно расположены вдоль линии, но всё можно было прочитать и выглядело совсем неплохо для работы восьмилетней девочки.

Учительница в фильме “Доживём до понедельника”.

«Боже мой! – подумал я, – Что же она скажет про мою бедняжку Дженни, которая едва умеет читать и писать по-русски?» Ирина Георгиевна избавила нас от личной критики, но русским родителям пощады не было. Один за другим она находила изъяны либо в поведении детей в школе, либо в их домашнем воспитании. «Кирюхин! – выкрикнула она. – Всё время разговаривает во время урока. Всё время мешает другим. Болтает без умолку». Потом назвала по фамилии ещё одну школьницу: «Умная девочка, но не может сидеть за партой смирно и прямо, всё время ёрзает». Ещё один мальчик не только плохо вёл себя в классе, но и домой приходил в 3 или 3:30, то есть пару часов после окончания уроков у второклассников. «Это значит,- с осуждением заметила учительница, что родители не знают, чем он после школы занимается, не следят за его поведением». Она перечислила ещё с десяток фамилий и завершила: «Я требую от родителей этих школьников; пожалуйста, наведите порядок». Наконец она подошла к своему столу и снова вернулась ко втянувшим головы в плечи родителям с набором шариков, резинок, частями пластиковых самолётов и танков и с одним ножом с десятисантиметровым лезвием, похожим на охотничий. «Эти предметы были отобраны у ваших детей в классе», – сказала она, показывая родителям всю коллекцию. Потом взяла нож, подняла верх, чтобы все видели и спросила: «Что собирался делать второклассник с таким ножиком? В школе?! Играя с ним во время урока?» Последовало молчание. Все родители беспрекословно принимали её разнос, не протестуя, не требуя разъяснений, не смея противоречить ей и лишь признавая кивком головы свою вину. От своих русских друзей мы слышали, что такие сеансы критики являются обычным ритуалом, который, как это ни парадоксально, родители и ученики и не любят, и ожидают. Родительские собрания потом служат пищей для разговоров и сплетен родителей и учеников, а то, что сказал учитель о таких-то и таких-то родителях и учащихся, передаётся от семьи к семье.

Далее (много текста и картинок)