dorvalois

Продолжение.

Самый тревожный момент наступил, когда он приехал на дачу на выходные и обнаружил незнакомца, прячущегося на чердаке. Ему сразу же вспомнился случай, произошедший несколькими годами ранее, в августе 1971 года, когда друг писателя Александра Солженицына неожиданно явился на его дачу, когда Солженицын был в отъезде, и застал врасплох на чердаке двух сотрудников КГБ, вероятно, искавших подрывные рукописи. Другие сотрудники КГБ быстро прибыли на место происшествия, и друг Солженицына был сильно избит. Андропов цинично распорядился, чтобы Солженицыну сообщили, что «участие КГБ в этом инциденте является плодом его воображения21“. Тот случай был еще свеж в памяти Митрохина, когда он приехал на дачу, к тому же недавно он обратил внимание на папки, в которых были записаны подробные планы преследования Солженицына и “активные меры”, с помощью которых КГБ надеялся дискредитировать его в западной прессе. К его огромному облегчению, незваный гость на чердаке оказался бомжом.

Во время летнего отпуска Митрохин работал над своими записками на второй семейной даче под Пензой, нося их с собой в старом рюкзаке и одеваясь попроще, чтобы не привлекать внимания. Летом 1918 года Пенза, расположенная в 630 километрах к юго-востоку от Москвы, была местом одного из первых крестьянских восстаний против большевистской власти. Ленин возложил вину за восстание на кулаков (более зажиточных крестьян) и в ярости дал указание местным партийным лидерам повесить на публике не менее ста из них, чтобы “на сотни километров вокруг народ мог видеть и трепетать…22” К 1970-м годам, однако, контрреволюционное прошлое Пензы было давно забыто, а ленинские кровожадные приказы Ленина о массовых казнях хранились от общественности в секретном отделе архива Ленина.

Одной из наиболее ярких характеристик лучших образцов литературы, созданной при советском режиме, является то, как много из неё было написано «в стол». “Но всё-таки нырять в подполье – писал Солженицын, и не о том печься, чтобы мир тебя узнал, а чтобы наоборот – не дай Бог не узнал, – этот писательский удел родной наш, чисто русский, русско-советский23». (Бодался теленок с дубом – прим. перев.)

Между войнами Михаил Булгаков (фото) потратил двенадцать лет на написание “Мастера и Маргариты”, одного из величайших романов двадцатого века, зная, что что он не может быть опубликован при его жизни и опасаясь, что он может вообще никогда не появиться. Его вдова позже вспоминала, как, незадолго до своей смерти в 1940 году Булгаков “заставил меня встать с постели из постели, а потом, опираясь на мою руку, прошел по квартире через все комнаты, босиком и в халате, чтобы убедиться, что рукопись “Мастера” все еще там, в своем тайнике24». Хотя великое произведение Булгакова сохранилось, оно было опубликовано только через четверть века после его смерти. Уже в 1978 году оно было осуждено в меморандуме КГБ на имя Андропова как “опасное оружие в руках [западных] идеологических центров, занимающихся диверсией против Советского Союза25“.

Когда Солженицын начал писать в 1950-х годах, он сказал себе, что “вступил в наследство каждого современного писателя, стремящегося к правде”: Я должен писать просто для того, чтобы она не была забыта, чтобы потомки когда-нибудь узнали о ней. Публикацию в течение моей собственной жизни я должен исключить из своего сознания, из своих мечтаний.

Как первые записки Митрохина были спрятаны в молочнице под его дачей, так и самые ранние записи Солженицына написанные мелким почерком, были втиснуты в пустую бутылку из-под шампанского и закопаны в саду26.

После кратковременной оттепели в первые годы “десталинизации”, которая сделала возможной публикацию солженицынской повести о жизни в ГУЛАГе “Один день Ивана Денисовича”, он вел длительную борьбу, пытаясь предотвратить конфискацию гебистами других его рукописей, пока В 1974 году не был сослан в изгнание27.
Митрохину не приходило в голову сравнивать себя с такими литературными гигантами как Булгаков и Солженицын.

Но, как и они, он начал собирать свой архив “для того, чтобы правда не была забыта, чтобы потомки когда-нибудь узнали её”.

ДОСЬЕ КГБ, оказавшие наибольшее эмоциональное воздействие на Митрохина оказали документы о войне в Афганистане. 28 декабря 1979 года Бабрак Кармаль (фото), новый афганский лидер, выбранный Москвой, попросил “братской помощи” со стороны Красной Армии, которая уже к тому времени вторглась в его страну, объявил по Кабульскому радио, что его предшественник, Хафизулла Амин (фото), “агент американского империализма, ” был судим “революционным трибуналом” и приговорен к смерти.

Митрохин быстро обнаружил из документов о войне, которые хлынули в архивы, что на самом деле Амин был убит вместе с вместе с его семьей и окружением, во время штурма кабульского президентского дворца спецназом КГБ, переодетым в форму афганских офицеров.

Секретарши, которые сдавали отчеты КГБ о войне в архив после того, как они были распечатаны для чтения членами Политбюро и другими номенклатурщиками, были так завалены работой, что они иногда представляли Митрохину по тридцать папок за раз на утверждение.

Все ужасы, зафиксированные в этих документах, тщательно скрывались от советского народа. Советские средства массовой информации сохраняли заговор молчания о систематическом уничтожении тысяч афганских деревень с жалкими глинобитными домами без крыш, непригодными для жилья; бегстве четырех миллионов беженцев; и гибели миллиона афганцев в войне, которую Горбачев позже назвал “ошибкой”. Гробы 15 000 военнослужащих Красной Армии, погибших в этом конфликте, выгружались на советских аэродромах молча, без всякой помпы и торжественной музыки, которые традиционно ожидали тела павших героев, возвращавшихся на родину. Похороны проходили в тайне, а семьям говорили, что их близкие погибли, “выполняя свой интернациональный долг”. Некоторые были похоронены на участках рядом с могилами родителей Митрохина на кладбище в Кузьминском монастыре. Никаких упоминаний об Афганистане на их надгробиях не допускалось. Во время Афганской войны Митрохин впервые услышал открытую критику советской политики со стороны его более откровенных коллег в Ясенево. “Разве из-за этой войны тебе не стыдно быть русским?” – спросил его однажды полковник ПГУ. “То есть советским? – выпалил в ответ Митрохин. Когда в 1984 году Митрохин вышел на пенсию, он все еще был занят записками об Афганской войне.

Пенсионное удостоверение Митрохина.

Первые полтора года после выхода на пенсию, разбираясь в своих записях, он отделял материалы об Афганистане, и объединил его в большой том со связующим повествованием. Несмотря на призыв Горбачева к гласности после того, как он стал партийным лидером партии в 1985 году, Митрохин не верил, что советская система позволит когда-нибудь рассказать правду о войне. Тем не менее, он все чаще стал задумываться о том, как перевезти свой архив на Запад и опубликовать его там.

Один новаторский метод представился 28 мая 1987 года, когда одномоторный самолет Cessna, пилотируемый девятнадцатилетним западным немцем Матиасом Рустом, пересек финскую границу в советском воздушном пространстве и пролетел незамеченным 450 миль по советскому воздушному пространству, а потом приземлился на Красной площади. После часа суматохи, пока кремлевские охранники задавались вопросом, не является ли Руст актером, участвующим в съёмках фильма, он был отвезен в Лефортовскую тюрьму КГБ. Митрохин ненадолго задумался над таким вариантом, но быстро отказался от идеи использовать легкомоторный самолёт спортивного клуба КГБ, чтобы перелететь со своим архивом в противоположном маршруту Руста направлении в Финляндию. Наиболее практичной из различных схем, рассмотренных Митрохиным до распада Советского Союза, было получить должность в местном партийном комитете, который выдавал разрешения на зарубежные поездки, получить разрешения для себя и свою семью, затем забронировать билеты на круиз из Ленинграда в Одессу по Черному морю. В одном из западноевропейских портов захода, Митрохин должен был установить контакт с властями и договорится оставить свой архив в закладке под Москвой, откуда его заберет западная разведка. В конце концов он отказался от этой идеи из-за сложности отойти от советской туристической группы и неусыпно бдительных руководителей группы на время, чтобы рассказать свою историю и организовать передачу архива.

Когда в ноябре 1989 года была разрушена Берлинская стена и советский блок начал распадаться, Митрохин сказал себе, что нужно набраться терпения и ждать удобного случая. Тем временем он продолжал печатать свои рукописные заметки в московской квартире и на двух семейных дачах, собирая некоторые из них в тома, охватывающие основные целевые страны ПГУ – прежде всего Соединенные Штаты Америки, известные на жаргоне КГБ как “главный противник”. Он разделял облегчение большинства москвичей по поводу провала путча в августе 1991 года, который планировал свержение Горбачева и восстановление однопартийного советского государства. Для Митрохина не стало сюрпризом, что главным зачинщиком неудавшегося переворота был Владимир Александрович Крючков, глава ПГУ с 1974 по 1988 год и председатель КГБ с 1988 года до путча.

Хотя Крючков казался лучшим специалистом по связям с общественностью чем большинство предыдущих председателей КГБ, он долгое время представлял многое из того, что Митрохин больше всего ненавидел. Будучи молодым дипломатом в советском посольстве в Будапеште, Крючков привлек внимание посла, Юрия Андропова, своей бескомпромиссной позицией противостояния “контрреволюционному” венгерскому восстанию 1956 года.

Когда Андропов стал председателем КГБ в 1967 году, Крючков (фото) стал главой его личного секретариата и верным сторонником его навязчивой кампании против “идеологических диверсий” во всех ее формах. Документы, с которыми ознакомился Митрохин, показывают, что, будучи главой ПГУ, Крючков тесно сотрудничал с Пятым (отвечающим за эти «диверсии») управлением КГБ в войне против диссидентов внутри страны и за рубежом29. Он сделал высокопоставленного сотрудника Пятого управления И.А. Маркелова, одним из заместителей начальника ФХД, в обязанности которого входила ответственность за координацию борьбы с идеологическими диверсиями30. Неудавшийся путч в августе 1991 года ознаменовал конец карьеры Крючкова. Вместо того, чтобы укрепить Советский Союз и создать однопартийное государство, он лишь ускорил его распад.

11 октября 1991 года Государственный совет распадающегося Советского Союза упразднил КГБ в его существующей форме. Бывший ПГУ был воссоздан как СВР, служба внешней разведки Российской Федерации, независимой от службы внутренней безопасности. Однако вместо того, чтобы отречься от своего советского прошлого, СВР рассматривала себя как наследницу старого ПГУ. Митрохин видел досье ФКР на вновь назначенного руководителя СВР, академика Евгения Максимовича Примакова (фото), ранее занимавшего пост директора Института мировой экономики и международных отношений и одного из ведущих советников Горбачева по вопросам внешней политики. В досье было указано, что Примакова как сотрудника КГБ под кодовым именем МАКСИМ часто посылали в разведывательные миссии в Соединенные Штаты и на Ближний Восток31. Примаков в дальнейшем стал министром иностранных дел Бориса Ельцина в 1996 году и премьер-министром в 1998 году.

В ПОСЛЕДНИЕ месяцы 1991 года распад Советского Союза и относительная слабость пограничного на новых границах Российской Федерации наконец-то открыли путь на Запад для Митрохина и его архива. В марте 1992 года он сел на ночной поезд в Москве и отправился в столицу одной из новых независимых балтийских республик32. С собой он взял чемодан на колесиках, в котором сверху были положены хлеб, колбаса и питьё вместе с одеждой, а снизу – образцы его записей. На следующий день он явился безо всякого предупреждения в посольство Великобритании в этой балтийской столице и попросил разрешения поговорить с “кем-то из начальства”. До сих пор у Митрохина было представление о британцах как о довольно зажатых формалистов с “оттенком загадочности». Но молодая женщина-дипломат, которая приняла его в посольстве, поразила его как “молодая, привлекательная и отзывчивая, а также свободно владеющая русском языком. Митрохин сказал ей, что привез с собой важные материалы досье КГБ. Пока он копался на дне сумки, чтобы извлечь свои записи из-под колбасы и одежды, дипломат заказала чай. Пока Митрохин пил свою первую чашку английского чая, она прочитала некоторые из его заметок, а затем стала расспрашивать о них. Митрохин сказал ей, что это лишь часть большого личного архива, который включал материалы об операциях КГБ в Великобритании. Он согласился вернуться в посольство через месяц, чтобы встретиться с представителями Секретной разведывательной службы.

Воодушевленный легкостью, с которой он пересек границу России в марте, Митрохин взял с собой в следующую поездку в балтийскую столицу 2 000 машинописных страниц из тайника подмосковной дачи. Прибыв в британское посольство утром 9 апреля, Митрохин представился сотрудникам СИС, предъявив свой паспорт, партийный билет и пенсионное удостоверение сотрудника КГБ, отдал тяжёлую стопку бумаги и в течение дня отвечал на вопросы о себе, своем архиве и о том, как он его собирал. Митрохин принял приглашение вернуться в посольство примерно через два месяца, чтобы обсудить организацию визита в Великобританию. В начале мая московский отдел СИС сообщил в Лондон, что Митрохин планировал выехать из Москвы на ночном поезде 10 июня. 11 июня он прибыл в ту же балтийскую столицу с рюкзаком, в котором находились новые материалы из его архива. Большая часть его встречи с сотрудниками СИС была посвящена обсуждению планов по проведению его дебрифинга в Великобритании в течение следующей осени.

Лондон в 1991 году

7 сентября в сопровождении СИС Митрохин прибыл в Англию. После неразберихи посткоммунистической Москвы Лондон произвел на него необычайное впечатление. Он сказал, что увидел “образец того, каким должен быть столичный город”. В то время даже интенсивное движение черных такси и красных двухэтажных автобусов, которые он видел до этого только на фотографиях, казалось свидетельством процветания английской метрополии. Пока его допрашивали на анонимных конспиративных квартирах в Лондоне и в сельской местности, Митрохин принял окончательное решение уехать из России в Великобританию и согласовал с СИС меры по вывозу себя, своей семьи и архива. 13 октября он был внедрен обратно в Россию, чтобы сделать там последние приготовления к окончательному отъезду.

7 ноября 1992 года, в семьдесят пятую годовщину большевистской революции, Митрохин прибыл вместе со своей семьей ту балтийскую столицу, где он впервые вступил в контакт с СИС и через несколько дней все они приехали в Лондон, чтобы начать новую жизнь в Великобритании. Это был и сладостный и горестный момент. Митрохин ощутил себя л в безопасности, впервые с тех пор, как он начал собирать свой секретный архив восемнадцать лет назад, но в то же время он испытывал чувство тоски от разлуки с родиной, которую, как он знал, возможно, никогда больше не увидит. Горечь утраты прошла, но привязанность к России осталась. Сейчас Митрохин – гражданин Великобритании. Используя свою железнодорожную карточку пенсионера, он объехал всю страну вдоль и поперек, повидав больше Британии, чем большинство тех, кто здесь родился. С 1992 года он проводит несколько дней в неделю, работая над своим архивом, набирая оставшиеся рукописные заметки и отвечая на вопросы о своем архиве, поступающие от спецслужб пяти континентов.

В конце 1995 года у него состоялась первая встреча с Кристофером Эндрю (фото) для обсуждения подготовки этой книги. Хотя «Меч и щит” не мог быть написан в России, Митрохин твёрдо придерживается убеждения, сформировавшегося у него в 1972 году о том, что секретная история КГБ является центральной частью советского прошлого, которую русский народ имеет право знать. Он также считает, что операции КГБ по всему миру являются важной, хотя часто игнорируемой, частью истории международных отношений двадцатого века.

В БРИТАНСКИЕ СМИ не просочилось ни слова ни о Митрохине, ни о его архиве. Поскольку материалы из архива были переданы многим другим разведкам и спецслужбам, неудивительно, что произошли частичные утечки в прессу оттуда.

Первое, несколько искаженное упоминание об архиве Митрохина появилось в Соединенных Штатах через девять месяцев после его приезда в Лондон. В августе 1993 года известный вашингтонский журналист-расследователь Рональд Кесслер (фото) опубликовал книгу-бестселлер о ФБР, основанную частично на источниках изнутри Бюро. Среди его откровений было краткое упоминание о сенсационном “исследовании ФБР информации, полученной от бывшего сотрудника КГБ, имевшего доступ к досье КГБ”:

Согласно его рассказу, КГБ завербовало сотни американцев, а возможно, и несколько тысяч, шпионивших на них в последние годы. Информация была настолько конкретной, что ФБР быстро смогло установить достоверность источника… К лету 1993 года ФБР мобилизовало агентов в большинстве крупных городов для расследования этих дел. Было созвано сверхсекретное совещание созвано в Куантико [Национальная академия ФБР], чтобы разработать стратегию33.

Кесслер не назвал ни одного из “сотен американцев”, указанных перебежчиком. Неназванный “сотрудник американской разведки”, опрошенный газетой “Вашингтон пост” подтвердил, что ФБР получило конкретную информацию, которая привела к “значительному” и продолжающемуся поныне расследованию в отношении прошлой деятельности КГБ в Соединенных Штатах, “, но отказался уточнить, “сколько людей замешано34“. Журнал Time сообщил, что “источники, знакомые с делом перебежчика из КГБ, назвали его бывшим сотрудником Первого главного управления, но назвали цифры Кесслера цифры о количестве “недавних” советских шпионов в США “сильно преувеличенными35“.

Исток.