dorvalois

Я не раз был свидетелем тому, как русские в разговорах об Америке мгновенно перескакивают с холодного на горячее.

В Братске я провёл вечер с Евгением Верещагиным, худощавым, скованным в манерах, но задиристым комсомольским деятелем, рассказавшем мне о своей поездке в Америку в 1961 году. На него большое впечатление произвели автострады, материальный достаток и дружелюбие большинства людей. Но его воспоминания о тёплых встречах с американскими лётчиками, с которыми он познакомился во время войны, перемежались с развенчанием капитализма, цинизма американских бизнесменов, делавших товар, который тут же устаревает и с жалобами на глупость американских рабочих, которые считают себя средним классом, а не пролетариатом. Он предлагал выпить за то, чтобы русские и американцы никогда не воевали, как и их дети, и тут же подначивал меня, говоря, что мои дети будут жить при коммунизме.

This image has an empty alt attribute; its file name is image-24.png
_{Евгений Петрович Верещагин. Фото сына - Игоря Верещагина}

Верещагин представлял собой исключение, потому что повидал Запад своими глазами. Неведение большинства русских относительно жизни на Западе ведёт либо к чрезмерному восхищению всем тамошним (это обычно свойственно интеллектуалам), или к ставящему собеседника в тупик заявлению о превосходстве СССР во всём (среди простого народа). Русские интеллигенты издавна отдают себе отчёт в провинциализме народа и охотно над ним подшучивают. Я слышал от нескольких разных людей один и тот же анекдот о том, как еврей из украинского города Жмеринка встречает на улице приятеля в прекрасно сшитом костюме. Он спрашивает о происхождении портняжного изделия и получает ответ, что его сшили в Париже. «А как далеко этот Париж от Жмеринки?» - спрашивает еврей. Ему отвечают, что примерно две с половиной тысячи километров. «Надо, же какая глушь, а костюмы научились шить», - качает головой приятель.

Мне приходилось выслушивать не один вариант этой старой шутки. Однажды в центрально азиатском городе Бухара, центре мусульманской культуры, я случайно зашёл в маленький металлообрабатывающий цех, и два рабочих, сразу же признав во мне иностранца, стали забрасывать меня типичными вопросами об Америке, о зарплате, ценах, машинах и т.д. Но очень скоро один из них положил конец беседе, заявив тоном обороняющегося человека, что там безработица, нет бесплатного общего образования и нанёс мне он смертельный удар, заявив: «рубль стоит больше доллара».

Вопросы простых русских людей обычно давали весьма поучительную картину того, что они уже знали или думали. Во Фрунзе, другом городе в Центральной Азии, как-то вечером несколько американских корреспондентов оказались в окружении молодых людей, засыпавших нас вопросами. Правда ли, что у Д.П. Моргана 95 миллиардов долларов? А что, Рокфеллер построил для своей дочки целый город? Правда ли то, что папаша президента Кеннеди сделал своё состояние на продаже порнофильмов? Почему Эдвард Кеннеди отказался быть кандидатом в президенты США? Правда ли то, что если вы застрелите своего президента, вас даже не арестуют? Что делает комитет конгресса по иностранным делам? А что лучше, послать на Луну человека или луноход? А какая у вас «национальность»? Почему здесь продают так мало американских книг и журналов? А не страшно ли жить в стране, где стреляют и бывают пожары в небоскрёбах?

Среди других я обнаружил удивительные кладези знаний о западной жизни. Где-то в сибирской глубинке один музыкант спросил меня, сколько рядов клавиш: четыре или пять у американского баяна, потому что всё остальное о практически всех музыкальных инструментах, сделанных на Западе, он знал. Почти всюду, где я разговаривал с молодёжью, они знали намного больше меня о личной и артистической жизни Битлз, Мика Джагера и прочих рок-звёзд. Они хотели услышать от меня последние новости из это мира, и были разочарованы тем, что я не мог им ничего рассказать.

Мои знакомые американцы рассказали о своём удивлении от встречи с советскими членами Союза архитекторов, бывшими в курсе самых последних тенденций в строительстве, о которых писалось в очень специальном ультрасовременном журнале «Архитектура – плюс» и задававшими квалифицированные вопросы о Моше Сафди, спроектировавшем для монреальской выставки «Экспо-67» жилой дом [3]. В целом, я нашёл, что советские интеллектуалы были куда больше au courant [4] по поводу частностей современной американской и западной жизни в целом, чем знали американцы и люди с Запада о советской жизни и культуре.

То, чего русским, как правило, не хватает в их оценки жизни на Западе, это - представления о её структуре. Из советской прессы люди знают о безработице, высоких ценах на медицинское обслуживание, о числе бедных, но им никто не говорит о страховке на случай безработицы, о программе «Медикер» [5], или о доходе, ниже которого в Америке начинается бедность (цифра этого дохода намного выше средней заработной платы в СССР).

Один молодой лингвист, очень внимательно следящий за событиями на Западе, но совершенно забывший о Уотергейтском скандале и «документах Пентагона»[6] спросил американского корреспондента, где строже цензура – в США или СССР. Таможенник, пролиставший журнал с изображениями хот-родовых[7] машин, протянул его обратно моему приятелю с комментарием: «Конечно, там не делают всех этих машин. Это всё – весёлые картинки для детей». Исследователь, знавший несколько иностранных языков и следивший за развитием своей отрасли знаний по западным публикациям в течение нескольких лет, во время своего первого визита за границу, в Рим, был несказанно удивлен тем, что обнаружил в продаже не только газету итальянских коммунистов «Унита», но и «Правду». Молодая украинка рассказала своей американской знакомой, что не могла вначале поверить в то, что в других странах, в качестве иностранного языка в школах, больше учат английский, чем русский, и в то, что молодёжь на Западе рассматривает Советский Союз как косную и консервативную державу, а не как оплот мирового прогресса. Американская студентка, посетившая СССР по обмену, поделилась со мной своим удивлением по поводу того, что очень знающие студенты в университетах Москвы и Ленинграда принимали за чистую монету россказни телевизионных пропагандистов о том, что рабочие везде на Западе, если и выходят на демонстрации, то под коммунистическими лозунгами. «Один студент МГИМО просто не мог поверить моим словам о том, что рабочие в Америке в большинстве своём настроены консервативно, а студенты – радикально, - сказала девушка. – Он меня спросил: «А кто же тогда читает «Дэйли уоркер» и другие коммунистические газеты?» Когда я ответила: «Да практически никто», он переспросил: «Ты хочешь сказать, что никто кроме рабочих?», а я ответила: «Ну а рабочие эту газетку и в руки не возьмут!» Он мне так и не поверил».

От ездивших на Запад в составе делегаций ожидается, что по возвращении они будут продвигать в массы картину жизни там, рисуемую газетой «Правда». Часто их обязывают читать лекции о жизни на Западе, и эти выступления коренным образом отличаются от их откровенных впечатлений, изложенных по свежим следам в частных разговорах. Такая практика настолько распространена, что у русских есть шутка об этом, которую мне со смехом поведало одно видное официальное лицо. Речь в анекдоте шла о высокопоставленном русском, который вернулся из-за границы и рассказывает коллегам о тамошнем декадентстве, коррупции и закате капитализма. «Там всё гниёт буквально на глазах, так, что можно даже унюхать это гниение». Затем его глаза покрываются поволокой, и он мечтательно вздыхает: «Зато какой запах!»

Очень силён соблазн поверить, что в эпоху разрядки бдительность, свойственная холодной войне, пошла на убыль и границы между Востоком и Западом открываются. Но, судя по моему собственному опыту, линия границы СССР пока ещё очень толстая, и она отделяет Россию от остального мира. Одним из признаков тому является неосознаваемая часто ездящими людьми привычка не говорить, что «я еду в Россию или из России», а говорить «въезжать» и «выезжать». Как многие другие иностранцы, я чувствовал некоторое опасение всякий раз, когда возвращался туда, отдавая себе отчёт в возможностях давления на меня со стороны полицейского государства. В советских аэропортах проверка документов всегда кажется занимающей больше времени, чем где бы то ни было, а пограничник обязательно пристально смотрит тебе в лицо и на паспорт, тщательно сравнивая личность с изображением. Автобусы, везущие пассажиров из терминала аэропорта к самолёту, всегда останавливаются впритык к трапу, словно из страха, что кто-то со стороны попробует сесть в воздушное судно. Один солдат-пограничник стоит под хвостом самолёта, а второй – у трапа, они не отслеживают возможных террористов, как на Западе, а наблюдают за тем, чтобы никто тайно не прошёл на посадку.

Самое большое впечатление на меня произвела бдительность советских пограничников, когда я ехал на поезде Хельсинки – Москва. Когда мы пересекали финскую границу, то видели одного финского пограничника, равнодушно смотревшего, как поезд проходит через ряды тёмно-зелёных елей и желтоватых берёзок в сторону Советского Союза. Почти сразу же после этого мы увидели лабиринт колючей проволоки. Потом вдруг появилась искусственная просека, разделяющая лес в обоих направлениях, словно шрам на лице природы, отмечавший границу. На возвышении неподалёку виднелась сторожевая вышка на сваях. Через пару сотен метров поезд остановился посреди леса, где на земле не было видно ни единого следа. Появились десять пограничников в форме сине-зелёного цвета и в сапогах. Кто-то из них носил на боку пистолет, но большинство имели автоматы. Внешне они выглядели совсем мальчишками, но исполняли свои обязанности с напряжённой серьёзностью. Двое двигались вдоль вагонов, осматривая их низ. Пара солдат заняла посты в головном и хвостовом тамбурах. Мы услышали звук тяжёлых сапог на крыше тоже. Любопытствующие пассажиры стали высовывать головы из открытых окон, но им быстро приказали вернуться в свои купе. По купе парами стали проходить пограничники, высокие симпатичные блондины. Один вежливо попросил предъявить паспорта для проверки. Другой проверил наш умывальник, встал на нижнюю полку, чтобы заглянуть внутрь большого багажного отделения вверху, а потом, в завершение всего, попросил нас встать с мест и приподнял крышки полок для осмотра пространства под ними. Досмотр был очень тщательным.

Для тех русских, кому легально разрешено ездить за границу, устроен и бумажный барьер. Сама процедура получения паспорта для поездок за рубеж невероятно сложна и состоит из такого множества проверок, которого на Западе не требуется даже для получения доступа к совершенно секретной информации. Один строительный рабочий с Украины, коммунист, ездивший строить Асуанскую плотину в Египте, рассказывал мне, что он и его товарищи, для того, чтобы получить эту работу, прошли тщательную проверку со стороны КГБ. «Проверили всё, до твоего дедушки и пра-прадеда, - сказал он. – И если что-то было не так, то, будь спокоен, они бы откопали». От других я слышал, что уважаемые учёные и внешне достойные доверия исследователи в ходе предварительного отбора просто выпадали из делегаций, и никто из коллег не протестовал из страха подвергнуться той же участи. Западные учёные, имеющие регулярные контакты с русскими уже привыкли, что делегация приезжает без одного-двух человек, якобы заболевших, или не сумевших освободиться от других срочных дел, хотя все знают, что невозможно воспрепятствовать русскому в поездке за рубеж, если у него есть возможность туда отправиться.

Более того, перед каждой поездкой за границу, как рассказали мне несколько человек, советские граждане проходят специальную идеологическую подготовку и подписывают бумагу о том, что ознакомлены с правилами поведения за границей, рекомендуемыми правительством. Один писатель описывал мне такой процесс, обязательный даже если ты едешь в «братскую» страну типа Чехословакии. По его словам, коммунист-лектор, наставлял группу таким образом: «Отныне вы являетесь советскими гражданами, выезжающими с родины. Вы должны сознавать долю своей высокой ответственности. Вы должны отдавать себе отчёт, что повсюду есть провокаторы, которые могут задать вам каверзный вопрос. Вы обязаны знать, что отвечать в таких случаях». Те, кто едет в капиталистические страны, строго предупреждаются о том, чтобы держаться в стороне от русских эмигрантов, живущих там, и всегда ходить в группах. При прогулках рекомендуется быть вдвоём или втроём. Галина Рагозина, танцовщица Кировского балета, впоследствии эмигрировавшая с мужем, Валерием Пановым, рассказывала мне, как их труппу натаскивали по специальным темам, а в конце проводили небольшой экзамен, чтобы они умели отвечать на неудобные вопросы в соответствии с линией партии. К таким экзаменам, по её словам, надо было зубрить темы, как к выпускным. Учёный, прошедший через ту же процедуру, говорил мне: «Ты должен знать, что ответить, если иностранец спросит тебя, что ты думаешь об Израиле и как ты относишься к американскому обществу. От тебя ожидают, что ты скажешь, что одобряешь суд на таким-то и таким-то [диссидентом], потому что приговорённый был настоящим врагом народа, но в отношении Луиса Корвалана [Чилийского коммунистического вождя] была совершена величайшая несправедливость, потому что фашисты незаконно удерживали его в Чили. Существует целый список стандартных фраз, которые ты просто должен зазубрить».

Я слышал утверждения нескольких русских, что из-за таких процедур, и из-за того, что в любой группе (от лыжников до космонавтов) обязательно едет кто-то из КГБ, плюс внутри её есть свои стукачи, они не хотят ехать за рубеж. Но такие случаи очень редки. Желание поехать практически непреодолимо, особенно среди городской интеллигенции. Отказ в разрешении на такие поездки – это самое страшное, что может случиться сегодня с ними. Один партийный пропагандист, ездивший раньше, но теперь у него возникли какие-то трудности, клял на чём свет стоит необходимость ждать полгода или восемь месяцев, пока разрешение возобновят, хотя он был в числе тех немногих счастливчиков, кто не потерял такую возможность вообще. «Ведь наша жизнь становится всё лучше! – хныкал он. – Почему же приходится ждать? Чего они боятся?»

Полностью глава.

Хедрик Смит. Русские. Глава 19. Внешний мир.