dorvalois

Хвалить себя вроде не подобает. Но я был очень доволен, когда смог ответить на один вопрос, заданный мне после моей первой устной переводческой работы в августе 2019. Вопрос был: «Как давно вы переводите?». Я ответил, что это был мой первый перевод. И был очень рад видеть удивленные глаза социальной работницы, задавшей этот вопрос. Хотя, конечно же, я и соврал, и сказал правду. Она ведь не спросила, был ли это первый устный перевод вообще. Я их щёлкал десятками в Петрозаводске. Я переводил в Финляндии, Швеции, Норвегии и, само собой, во Франции. Но в Канаде это был первый устный. Прихожу переводить в больницу. Всё, как всегда, доложился в рецепции, придя за 15 минут до назначенного часа. Когда он подходит, подходит и чета в возрасте от 40 до 50.

То есть первой, женской половине от 40, второй мужской, как оказалось, чуть за 50. Когда я здороваюсь и говорю, что я их переводчик, жена отвечает, что вот же, есть муж. Хорошо, отмечаю я про себя, когда супруга чувствует себя замужем и за мужем как за каменной стеной плача. Но отвечаю, что мне не ведомы мотивы подачи заявки, давайте проследуем по процедуре. Когда приходит врач и начинает бегло говорить по-французски (мы же, как никак, в единственной франкоговорящей провинции Канады), муж пытается взять слово и переводить для жены. На слове «кровотечение» говорит bleeding и спрашивает меня, как это будет по-французски. После чего отстраняется от перевода ~~и нервно курит в сторонке~~. Знать язык и уметь переводить – две большие дифференциации, как говорят у нас на квебекщине.

Я сделал, наверное, перевода три до этого. Был приглашён в больницу в Вердене. Женщина чуть за 60, про которую я ничего до этого не знал, лежит в палате человек на 6. Начинаю переводить. Для соцработницы, которая составляет досье на неё. Она в какой-то момент, когда её расспрашивают, как вообще попала сюда, в Канаду, в Монреаль, говорит, что бежала от «совка, который для неё воплотил Ельцин». Развивает мысль о том, что была несогласна с его политикой. Соцработница «понимающе» кивает. Я перевожу. Мне-то что, я и не такое переводил. Но больная обращается ко мне и спрашивает, наполовину утверждая, что я тоже, как честный человек, наверняка не одобрял ту политику. А я не помню. Может и не одобрял, но её вопрос прямо не перевожу. Незачем им. Это надо часы сидеть рассказывать, а соцработница – колумбийка. Они там со своим кокаином не разобравшись.

Когда я переводил для жены одного пациента, то не думал о нём. Он был овощем. Лежал с аппаратом искусственного лёгкого. Вот все эти трубы, что вставляют в горло через рот, чтобы дышал, то, что мы видим в кино. Тот же самый монитор, где пульсирует график и показывается давление. Сердце ещё работает, мозг уже нет. Молодой, чуть за 30 негр, оказавшийся врачом, а может быть это был медбрат, которому врач получил невесёлую миссию, говорил, что надежд на то, что пациент придёт в себя меньше, чем ноль. Что жене надо решить, отключать его или нет. Она решает отключать. Но это всё – после четырёх часов, проведенных мною с ней в больнице. Когда мы много о чём говорили, и я видел, как яростно ей не хватает общения. Когда спросил, как же получилось, что вы живёте больше 20 лет в Монреале и не выучили французский совсем, она ответила, что ей это было не нужно. Она жила за Витей как за каменной стеной. Он знал два языка и работал в страховой компании. Теперь стена обрушилась. С грохотом. Витю отключили от жизнеобеспечения в моём присутствии. Момента его ухода в лучший мир я не видел уже.

Спустя какое-то время может быть и через полгода, я был приглашён переводить в психиатрическое отделение больницы Нотр Дам на улице Шербрук. Три медицинских работника готовили меня до прихода пациентки, говорили, что им нужно определить степень её адекватности, короче, что она в здравом уме. Потому что истерила и пыталась покончить с собой. Привели через какое-то время даму. Она в маске, я тоже, но меня сразу узнала. Ей легче, потому что я единственный русский переводчик мужского пола. Сказала – это вы? Я ответил, что да, я, но пока не признавал, кто она. По мере того, как стали задавать вопросы, выяснилось, что это и есть та самая жена ныне покойного Вити. Тяжесть обрушившейся на неё стены её придавила так, что она решила свести счёты с жизнью. Каким именно способом мне не сказали. В отделении она находилась уже какое-то время. Может быть и полмесяца. Но она была в полном рассудке, отвечала связно на все вопросы и строила планы на будущее. Когда её увели, я заверил врачей, что если и было помешательство, то кратковременное и теперь она светла умом. Большего от меня не требовалось. Помочь я ничем не мог.