dorvalois

Первые стихи я запомнил за кем-то, кто их мне читал, может быть, это и был отец, может быть Варя, моя старшая и единственная сестра, заядлая книгочея и отличница. Помню и сейчас, спустя более полувека, что читал полностью Лермонтовское: «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла», что было совершенно понятно и давало чёткую конкретную картинку.

С самим гаруном было посложнее: что это был за фрукт, я так и не уяснил, да и сейчас не знаю и знать не стремлюсь. Для смеха набрал эту строку в Гугле и понял, что да, скорее всего запомнено это могло быть даже и из чьего-то пересказа, потому что я точно помню, что в моём исполнении текла «священная» кровь, а не «черкесская» как у Михаила Юрьевича в оригинале. Не мог же я сам сделать эту подмену. Ещё были проблемы с пониманием слова «сакля», но из контекста явствовало, что это был вид жилища.

«Песнь о вещем Олеге» тоже входила в мой чтенческий репертуар, как и о стихи о коте, который всё ходил по цепи кругом в загадочном Лукоморье.

Как то раз моя жена сказала, что она воспринимала это пушкинское географическое понятие как некое «Мухоморье».

Ну а в тексте стихотворения о Лукоморье в тупик ставили прежде всего две вещи: что именно делал Кащей, если кто не помнит, он там «чах над златом», и вот этот процесс «зачахивания, учахивания», от которого никак нельзя ведь образовать существительное, был не до конца прояснён, а ещё был вопрос, чем пахла Русь, так как в стихах утверждалось, что “там русский дух, там Русью пахнет», что. Но все эти недоразумения ведь не мешали громко и с чувством читать произведения, стоя на табуретке. Читать аудитории, состоявшей иногда, кроме обычных завсегдатаев моих поэтических читок, то есть домашних, из приезжих из Ленинграда гостей, то бишь из трёх тёток, сестёр отца, Фани, Миры и Вали. (Несмотря на еврейские два первых имени тёток, считаю нужным оговорить, что ни одного еврея в нашем роду до середины 19 века (дальше не проследить) не было. Это мой дедушка по отцу Стпан, сгинувший в Гулаге, так как был «кулаком», дал детям такие имена. Сына он назвал Епифаном).

За чтение мне выдавалась круглая шоколадка-медалька с изображением «Медного Всадника», а может и несколько таких шоколадок. Или, если тёток не приезжало, бабушка Феня клала мне в карман маленькую шоколадку за 5 копеек, которая вполне могла называться «Сказки Пушкина». В этой самой Олеговой песне было непонятно, кто такой «кудесник» и почему змея была «гробовая», тогда как гроб явно лошади не полагался. Да и в человеческих гробах водились скорее не змеи, а черви.

У одного французского писателя я прочитал, что его герой «avait durci ses talons», то есть «его пятки затвердевали» там-то. По-моему, у Эрве Базена в его «Гадюке в кулаке», где в образе гадюки изображена родная мама писателя. Так вот, мои пятки твердели исключительно на каменистых тропинках улиц Спортивная, Подгорная, всех четырёх Гористых, да, кажется, и всё, других улиц не было в Тункала. Ну и на тункальской горке, там, где были эти сосны, что вы видели. (тут в оригинале у меня фотки, я ведь даю небольшой отрывок из 60 страниц 1й части воспоминаний). И, конечно, в Сортавальском парке, в том числе и на «парковской» горе.

Однажды, спускаясь бегом от дома Сакуровых, по пояс голый в жаркий летний день, я грохнулся брюхом и щекой, и в придачу, подбородком, на одну из таких тропинок, щедро посыпанной осколками стекла и мелкими и острыми камешками. Я разодрал в кровь весь свой «фронт» тогда. Упал я перед самым домом и пришёл домой в этой боевой раскраске – кровь как раз начала проступать сквозь ссадины, к счастью, глубоких ран не было – шрамов не осталось, не пришлось ничего и зашивать, а значит, не надо было ехать в больницу. Чем и как меня лечили – не помню. Надо полагать, смазали мои ссадины спиртовым раствором йода, самым популярным дезинфектором в то время.

На один из моих детских дней рождений – на пятый ли, на шестой ли, мне подарили такой настольный «биллиард», длиной сантиметров в пятьдесят, овальный в верхней части, прямоугольный в нижней.

Металлические шарики нужно было посылать, с помощью маленького кия, к лункам, окружённым изображениями разных грибов. Надо заметить, что существовали уже и в то время настольные биллиарды с пружинным выбрасыванием шарика, но здесь, в моей версии, ты мог сам регулировать силу удара по шарику, и посылать его к вожделенному грибу, ранжировавшемуся по шкале от 3 до 10, кажется. Боровик, стоивший 10 очков, был в середине, то есть попасть в него было чрезвычайно трудно, но возможно при сноровке и с опытом. Подосиновик стоил 9 очков, подберёзовик – 8 и так далее. Я вначале нашёл в сети только плохую картинку этой игры, где было не различить, какой гриб на сколько очков тянул, а потом нашёл две картинки получше. Могу гарантировать, что это именно тот биллиард, что был у меня. Сейчас он продаётся на одном из каких-то сайтов, ностальгирующих по СССР.

И, когда некоторое время после покупки этой замечательной игры я был приглашён на день рождения к Люде Богомоловой, моей ровеснице, и моей первой любви, бабушка предложила взять с собой биллиард. Что и было сделано. Так с биллиардом под мышкой, в белой (нейлоновой!) рубашке, и может быть, даже новых сандалиях, был я отряжён на первый в моей жизни юбилей, и он же рандеву. Из юбилея запомнилось экзотическое блюдо, которым нас угостили родители Люды – варенье из розовых лепестков. Эти розы росли, надо сказать, в их микроскопическом огороде, где мы и пили чай под розовыми кустами и играли в мой биллиард. Вполне идиллическая картинка, которая отложилась навсегда.

Воспоминания, как и пути господни, work in a mysterious way. Их написание похоже на пешее путешествие по пересечённой местности, где тебе встречается и дремучий лес, и заросшее репейником и чертополохом поле, и даже пустыня, по которой катится перекати-поле. И ты не можешь ожидать, в какой момент и почему к тебе прицепится вдруг репейник твоей прошлой жизни, или сядет на плечо высохшая веточка озарения, и ты воскликнешь: «Вспомнил!»

Или, бывает, лазишь по сети, а там кто-то из ровесников завёл разговор о диафильмах. Почему это должны быть ровесники? Да потому что те, чьё детство выпало на 1980-е, а не 1960-е, как моё, уже и не знали, что это такое. Просветим их. Диафильмы показывали на приборах, называемых диаскопами, и выглядели вот так.

Аппарат у меня был точно такой же, как на картинке. Один к одному.

Я помню, что они страшно нагревались сами по себе, браться за корпус было небезопасно, можно было получить ожог. Разумеется, никаких надписей или пиктограмм на корпусе, предупреждавших бы детей и взрослых о высокой температуре, не было. Может в инструкции на плохой бумаге и было что об этом накарябано, но кто ж тогда читал эти инструкции? Помню хорошо, что бывало и плавилась плёнка от нагревания. Помню, как вчера, только один диафильм. Первые восемь строчек этого «шедевра» Константина Симонова я запомнил хорошо.

Был у майора Деева
Товарищ — майор Петров,
Дружили ещё с гражданской,
Ещё с двадцатых годов.
Вместе рубали белых
Шашками на скаку,
Вместе потом служили
В артиллерийском полку.

И никогда не догадаетесь почему я их запомнил. А потому, что в память въелась абсурдная для детского представления картина. Было мне тогда годика четыре максимум, читать-то я научился, как уже говорил, года в три. Ведь, думалось мне, это страшно неудобно, рубать белые грибы шашками, да ещё и на скаку! Кстати, два слова «ещё» почти подряд – свидетельства огромного таланта стихоплёта. Там ещё, помню, было что-то про то, что ничто нас в жизни не может вышибить из седла. Остальное стёрлось навсегда.