Просьба остаётся прежней.

[dorvalois]

Сигнализируйте, как отражается у вас пост. Главное — видны ли фотки. Потому что на моём сайте эта глава составляет страниц 50 формата Ворд и она под замком. По той причине, что там он не отредактирован и жёсток к довольно многим живущим или их потомкам. Ещё не время предавать гласности. Тут — фрагмент. Да, ещё добавок к просьбе. Сообщите, работают ли ссылки. У меня они выводят на мой же блог. Как у вас? 

Воспоминания о петрозаводском взрослении. Часть первая.

За упорядочение воспоминаний о петрозаводском периоде моей жизни я сел по-настоящему только в марте 2017, хотя, натурально, то там, то сям в моём Живом Журнале появлялись заметки о пединституте.

Конечно, я не хотел учиться и жить в Петрозаводске. Этот город имел дурную славу, достигавшую и Сортавала, по части хулиганов, детей пролетариев с Онежского тракторного, Тяжбуммаша, судо-станкостроительного заводов, и ещё кучи промышленных предприятий. Сначала хулиганами и пьяницами были сами пролетарии, потом, натурально, такими же стали их отпрыски. На самом деле Горький, сейчас Нижний Новгород, где остались мои мечты стать дипломированным переводчиком, был не лучше в этом отношении, с той разницей, что мама моя была от Горького на расстоянии в несколько раз превышавшем 300 км, разделявшие Петрозаводск и Сортавалу. Так что в этом отношении Петрозаводск был удобен. Поезд шёл до Сортавалы всего ночь, да и то так долго по единственной причине, что полз, останавливаясь на каждом полустанке и торчал в Суоярви минут 40. Потом я, впрочем, стал и на самолёте летать за 9 рублей и один раз долетел за 45 минут. Но это я забегаю вперед.

Первый раз я приехал в Петрозаводск, когда нанимался на работу в сортавальское отделение петрозаводского вагонного депо, не поступив в Горьковский пединститут на переводческий факультет. Осенью 1972 года то бишь. Снимок 1970х годов. Кстати, насколько я помню, мне ведь даже билет на поезд в столицу Карелии тогда не оплатили, хотя по всем прикидкам должны были. А может и не должны были. Я же пока у них не числился. Неважно.  Хорошо помню вокзал и прямую улицу, ведшую к Онего.

Тогда я даже не знал, что она ведёт к Онежскому озеру, потому что дошёл я только до середины проспекта Ленина. Зашёл в книжный магазин (как оказалось, в магазин номер один – первый то есть), он же главный. До магазина «Политкнига», который находился в цоколе дома по Ленина 13, где я потом проживу 20 лет, я не дошагал. В книжном купил пару учебников английского, которых, впрочем, почти не раскрывал до самого поступления в Карельский Государственный пединститут – КГПИ или Каргоспедин. Потом вернулся на вокзал. Поезд Петрозаводск-Ленинград (через Сортавала) – так и писалось на табличках вагонов и, замечу походя, тогда финское название города не склоняли, «через Сортавалу» не писали), отходил примерно в полночь, и я решил ждать посадки на вокзале. А до поезда оставалось часа три. Чтобы размять ноги, вышел на перрон и прошёлся в сторону Сортавала по платформе. Когда возвращался в тёплый по сравнению с улицей вокзал, ко мне подошёл парень выше меня на голову (я вообще до 17-18 лет мелкий был) и миролюбиво, как мне показалось, спросил, откуда я приехал. Я честно ответил, что я из Сортавала, и он так же спокойно предложил мне поделиться всей мелочью. Спорить было неразумно, дёргаться на него ещё неразумнее, потому что у меня были и рубли во внутреннем кармане. Ещё не заработанные, мамины. Может быть рублей десять, а может и больше. В случае сопротивления я рисковал расстаться и с ними. Отдал ему копеек сорок, и мы расстались. С тех пор я из вокзала больше не вылезал.

Почему-то запомнился на всю жизнь такой эпизод. Я сидел в зале ожидания у буфета, который находился тут же, у стены в сторону, куда мне предстояло ехать. Я уже выпил, купив в нём, тёплого какао и съел какую-то булку. Делать было абсолютно нечего, я сидел лицом к очереди в буфет и наблюдал за людьми, стоящими в ней. Толстая буфетчица проворно обслуживала клиентов, которые либо брали еду, чтобы унести с собой, либо ели тут же, за двумя-тремя стоячими столиками. Подошла очередь немого мужчины, который жестами показал, что ему было нужно, не помню уже, несколько булочек, печенинок или конфетин. Она всё взвесила, положила на тарелку, и тут он показал жестом, как показывают сворачивание кулька, что всё теперь нужно завернуть. Как разоралась буфетчица! Она кричала: «Сразу говорить надо!», словно перед ней был не немой, а говорящий. И я задумался, а как он мог показать жестами, что покупку, которой он ещё не сделал, нужно будет завернуть? Если бы он стал изображать кулёк до того, как сделал свою покупку, то где гарантия, что буфетчица не заорала бы, что не понимает, о чём это он? Гарантии такой советский сервис не давал. Никогда. Сколько себя помню, буфетчица и продавщица в совдепии была всегда одна. Покупателей всегда было много.

На снимке из сети я обвел синим примерно те окна, откуда я смотрел вниз на город.

Но вернёмся к августу 1973 года.

С документами, подготовленными на этот раз куда лучше, чем для поступления в Горьковский педвуз (см. окончание моих воспоминаний о детстве и отрочестве), я, наверное, пошёл сразу, благо поезд приходил утром, в здание пединститута на Пушкинской.

Отдал документы и … дальше я не помню, как разворачивались события. Уехал ли я после этого домой или остался в Петрозаводске, поселился в общаге и стал готовиться к приёмным экзаменам? Чёрная дыра в памяти. Зато хорошо помню, что какое-то время провёл у маминых родственников в доме на площади Гагарина. Их квартира была на 4-м или 5-м этаже, окна я условно пометил неровным синим квадратом на снимке выше. Я смотрел из открытого окна, выходившего на площадь, на машины и на людей внизу и думал: “Если поступлю, ведь мне придётся жить в этом городе пять лет”. Город был мне чужой, понятно, но в общем-то никакой. Ни хороший, ни плохой. Я его просто не знал. 

Как в воду глядел тогда из окна. Прожил пять лет, с 1973 по 1978, потом два года не жил (Харлу и Москва, учительствование в первом месте, служба в  армии во втором), а потом с октября 1980 по май 1998 ещё 18 лет. Всего, значит, 22 года возьмём для ровного счёта, всё же я куда-то ездил, в отпуска, в Америку, в плавание на «Одиссее», а ближе мне город не стал. Остался навсегда чужим.

Повествование, описывающее период с 23 мая 1998 и по сегодняшний день, будет сделано в третьей книге, канадской. Она уже написана куда в большем объёме. Вторая же книга начнётся с того момента, как я поселился в пятой комнате общежития, рассчитанной на 4-х человек, на проспекте Ленина перед сдачей вступительных экзаменов. Абитурой, так сказать, был.

Снимок подновленного здания нашего учебного корпуса с библиотекой (правая и средняя часть дома).

Общежития этого уже давно нет.  Само общежитие находилось в левом крыле здания, если встать лицом к входу. Чтобы попасть на учёбу, нужно было пройти метров 30. При входе была столовая, а слева от входной двери на стене располагался лоток, куда клали, в соответствиии с начальными буквами фамилии адресата, письма. Их порой воровали и читали посторонние. Иногда возвращали, добавив что-нибудь издевательское типа "Всё про тебя знаем теперь". Иногда не возвращали и почта пропадала с концами, о чём ты узнавал много времени спустя, когда кто-то тебе предъявлял претензии типа, почему, мол, не отвечаешь на мои письма. Как-то уже на старших курсах я получил письмо с адресом, написанным совершенно незнакомым почерком. И обратным адресом было что-то типа Кондопоги или Повенца. Но адресовано оно было точно мне - Александру Николаеву. Я вскрыл его, придя в общагу. В письме была фотография девушки, которую, скажем помягче на языке Шекспира, I wouldn't touch with a barge pole. Скажем ещё мягче, что она была далеко не только не красавицей, но и к тем, которых называют миловидными, тоже не приближалась по внешности. И было что-то нежное написано про то, как она меня сильно любит, холит и лелеет. Я запечатал письмо и положил обратно в ячейку. Потом выяснилось, что этот Александр Николаев учился на рабфаке и готовился поступать на филфак. Я даже имел счастье его видеть и да, они с той девушкой составили бы идеальную пару.

То есть здание, конечно, стоит, как и в моё стунческое время, а что ему будет-то, но вместо общежития – учебные классы. После окончания ВУЗа я был в институте пару раз только, оба раза на юбилеях иняза – 15 и 30 лет, кажется. Может быть потом заходил, очень ненадолго, ещё пару раз. Последний в 1990е уже - надо было встретиться с одной дамой. Но я не затрагиваю вообще 2005 год, когда читал типа лекции о квебекском французском. Это - отдельная песня.

Как я уже говорил в других разделах моих воспоминаний – их написание есть процесс непрерывный. Вот сегодня, 30 августа 2023 года, я редактировал их, дошёл до этого места и вспомнил, что первая встреча выпускников, он же 15-летний юбилей иняза состоялся 25 марта 1981 года. Я уже работал почти полгода на ТВ, серьёзно увлекался фотосъёмкой, даже, помню, брал для освещения события галогенную лампу на штативе. Тогда я сделал, наверное, сотню карточек. Не все получились хорошо, но и того, что получилось, было куда с добром. Я быстро всё отпечатал, думаю, что не без помощи Коли Корпусенко, пришёл к Мейми Севандер в деканат и вручил ей толстую пачку фотографий. Помню, она спросила, что мне должна, в смысле денег. Я сказал, что ничего, Мейми расчувствовалась и обняла меня. Потом десятка три карточек были вывешены на большом листе бумаги на стене перед деканатом. Конечно, половину из них очень быстро оборвали те, кто увидел на портретах себя. (Прикольно, но спустя больше 40 лет карточки мои появляются в сообществах типа “Выпускники иняза КГПИ“). Некоторые из фоток тамошних “альбомов” я снабдил комментами типа “моя фотография”, но все не помечал. Их там с десяток или больше. Разумеется, очень многие негативы были потеряны при переезде в Канаду, но я считаю, что очень хорошо, что удалось сохранить и это.

Празднование 15-летия состоялось в два этапа. Первый прошёл в актовом зале пединститута. Вначале, как и полагается, выступила Мейми, наш декан. Потом Сережа Виноградов, с ним мы будем сотрудничать впоследствиии на ТВ, готовя материалы для "Телестружки". И я ещё сфотографировал Надежду Миммиеву. Выступавших было больше, конечно, но ненамного, насколько помнится. Может быть ещё человека три-четыре, все мне незнакомые. Конечно, в ходе учёбы я всех их видел, но не контачил с ними никак, поэтому пленки на них пожалел.

Зрителей-слушателей, все они были инязовцами, само собой, я почти не снимал. Может быть потому, что лампа не "била" вглубь зала. Вы видите, что она осветила передний ряд слишком контрастно, а дальше свет не достигал. Я может быть и снял этот кадр потому что увидел, как Володя Семкин сидит лицом ко мне в каком-то промежутке, никем не заслоняемый (правое нижнее фото). Дальше - ряд преподавателей, фамилии которых я позабыл совсем, так как меня они не учили ни разу. За исключением, естественно, Натальи Мельниковой, которая улыбается мне из середины ряда. Ей останется жить не больше 20 лет, она была ненамного старше нас, может быть на пять-семь лет всего и умерла от рака в 1999 году, когда я уже был в Канаде. О ней пойдёт речь во второй главе "Взросления". Ну и потом в коридоре я сделал портрет Семкина с Мариной Вильнер. Последняя из виду совершенно утеряна, поискал в соцсетях — нетути.

Этот снимок я выделил отдельно, потому что в центре, в полутени, видна Татьяна Хотеева - Ситко. Она училась старше меня на пару курсов на французском отделении. Её мама была какой-то видной деятельницей карельского истеблишмента, чуть ли не зам. главы правительства. Естественно, она первой поедет в Ла Рошель, когда установятся побратимские связи между нашими городами. Уже в 1980х я попрошу у неё переписать на магнитофонные кассеты пару пластинок, привезенных оттуда. А потом она умрёт. Как-то так вот, скоропостижно. Наташа Ильина, дружившая с ней расскажет мне, что врачи ей сказали, когда Таня была беременной, что рожать ей нельзя, она не послушалась и преставилась. Бывает.

Потом был, как заведено, концерт. Выступал, кроме Глухова, вроде Востоков, которого я не знал совсем, он из молодых. Потом я его увижу ещё раз на праздновании выхода на пенсию моего тестя Горбачева, он там играл или барабанил с Гришей Йоффе. Его снимков я принципиально делать не стал, потому что он попросил меня выключить галогенную лампу, стоявшую на штативе в углу сцены. Якобы светила ему в глаза. Я и выключил. Востоков в историю не попал. А Глухова снял. Портрет его слева внизу даже улучшил в фотошопе с помощью ИИ. С другими не стал возиться, это слишком много времени берет. А воспоминаний у меня на месяцы, если не годы. Если буду все фотки обрабатывать, то помру раньше, чем опубликую. Шютка. 

Саша Глухов. Наблюдается лёгкое схожство с Высоцким.

Вот 5 октября 2024 года соорудил коллаж. Что он пел не помню совсем. Как у какого-то поэта на смерть Высоцкого, Глухов отдаленно похож на Владимира Семеновича, согласитесь: "Что нам Дассен, о чём он пел, не знаем мы совсем".

Потом очень многие, наверное большая часть присутствовавших, переместилась в ресторан “Северный”, который находится буквально в ста метрах от здания по Ленина 29.

Там вначале играл какой-то оркестр, который затем заменили Глухов с Эйнаром. Мейми лихо отплясывала на сцене тоже. Что тогда пели, о чём говорили, я не помню совсем.

Слева направо: Галка Шевченко, Володя Прозоров, Сережа Свойский. Девушка с немецкого отделения без имени, Наталья Токко, будет потом деканом на месте Мейми, Ира Бахова. Боком стоит препод. английского Гуляева, сидит Таня Пальцева, чуть видна другая препод. анг. Ранта. Сзади Сергей Виноградов с тогда ещё женой Светой.

Сейчас трудно вспомнить детали, ведь столько времени прошло, но вроде напитки лились рекой и никто пьяным не напился. Праздник удался на славу.

Второе празднество, 30-летие иняза, состоявшееся в феврале 1996 года я снимал уже на видео. Помню хорошо, что Мейми тогда говорила о том, что первая забастовка – бойкот столовой, была проведена именно на инязе, и о том, как её таскали по парткомам за это. Что-то говорил Дима Свинцов и дарил Мейми бутылку советского шампанского. К сожалению, видео я не сохранил. Но уже в 2020е годы Серёжа Коробов-Контти прислал мне видео, снятое ещё кем-то, где присутствовал я. Я сделал три стоп-кадра с той весьма некачественной плёнки. На кадре, помеченном стрелкой видна треть моей головы и ясно, что я снимаю на видеокамеру. На двух других я разговариваю с француженкой из Ла Рошели, с которой встретился за год до этого в США. Она приезжала в гости к Саше Чернышову, и я её до этого не знал. Видео начинается с выступления декана нашего факультета, заступившего на смену Мейми, Натальи Токка. В переднем ряду один за другим сидят сразу четыре ныне покойника – Бритвихин, Мейми, Егоров, препод вроде истории КПСС в очках, Чекалов, которого знал работавший со мной режиссёр ТВ Чевский.

О большинстве моих преподавателей я расскажу во второй части “петро-заводского взросления”. Дальше две седые головы людей, которых не знаю, а на другом конце этого ряда в анфас – Лёша Морозов. Во втором ряду выделяется густой чёрной шевелюрой Андрей Резников. Он не учился у нас, распределился, вроде из Питера, женился на дочке мэра города потом губера Карелии Сергея Катанандова, потом наши дети – Аня и Павел будут учиться в одном классе 17-й школы. Перед ним похоже сидит Сырохватова.

Снимок со мной в красной куртке сделан в 2004 году, когда я первый раз через 6 лет пребывания в Канаде приехал в Петрозаводск. За моей спиной – постамент, где стоял бюст Ленина, мимо которого я проходил, может быть и тысячу раз за пять лет учёбы, следуя из общаги в учебные классы или в библиотеку или столовую. Потом и постамент снесут, и всё тут замостят плиткой и поставят ограду под замком. Справа ровно то же место 13 лет спустя, в августе 2017. Педвуз наш потом переименовали в университет, из Каргоспедина в Каргоспедун, затем в «Педагогическую академию» а потом, вроде, и вообще слили с универом Кууусинена (позор, конечно, носить в наши дни университету имя этого сталинского прихвостня).

Слева Р. С. Гольдштейн, о котором пойдёт речь ниже, затем три преподавательницы, возможно филфака, но точно не иняза, иначе я бы узнал, а потом Хилка Хюрскюлуото и Прасковья Черкасова, которая преподавала нам некоторое время английский, начиная с 3-го курса.

В августе 2023 года, возвращаясь в очередной раз к воспоминаниям о петрозаводском студенчестве, я натолкнулся в соцсети ВК на сайт НАШ ВУЗ. Продолжение, где увидел несколько новых фотографий. На одной из них был снят даже этот самый бюст. Оказывается, он был приличной высоты. Метра в три, если не выше, если считать с постаментом. Один раз, в 2005 году, я даже попытался читать там лекцию о квебекском варианте французского языка. Долго готовился, распечатывал текст, иллюстрировавший расхождение французского и квебекского. Эта затея была ошибкой, конечно, студент сильно изменился по сравнению с моей студенческой эпохой, знать он о зарубеже, тем паче каком-то там Квебеке почти ничего не хотел, но на них, ошибках, я учусь всю жизнь. Меня, помню, тогда сильно покоробило заявление устраивавшей лекцию мадам, что вот, мол, есть такой выпускник французского отделения Миша Беляев, который достиг обалденных высот в карельском бизнесе. Ога, сказал я тогда себе, с помощью папы – зама председателя местного КГБ. Ещё было смешно, когда я начал раздавать бумаги с текстом не с преподавательницы, а со студентки, сидевшей ближе ко мне и педагог, я почувствовал, осталась сильно недовольна. Хотя, на самом деле, лекция не была такой уж неудачей. Меня слушали довольно внимательно, задали пару-тройку вопросов, пригласили выступить на следующий день и связали с университетом с прицелом на проект, из которого, правда, ничего не вышло.

Но машина времени переносит меня сейчас в 1973 год. Примерно в август. Когда я явился в эту, если не ошибаюсь, пятую или шестую комнату, так как на каждой комнате были таблички с номером, а потом мы для прикола, когда жили уже студентами в третьей комнате приклеили под номером 3 две платмассовые буквы – М и С, купленные в магазине канцелярских принадлежностей, при этом М перевернули, чтобы получилось WC, то там уже был Серёжа Свойский, мой друг и по сю пору.

Его портрет я сделал в 1983 году, когда мы собирались на какой-то встрече на квартире у Наташи Ильиной.

Он младше меня на год, поэтому, хотя он тоже закончил первую школу г. Сортавала, я его не знал. Но он меня – да, хотя бы внешне.

Так всегда бывает в школах, на младших внимания не обращаешь. Помню, что одну ночь мы проговорили до раннего утра.

О чём только, не помню.

Обращение к читателям. Если будут лайки, комменты тоже приветствуются, хотя чотутговоритькогданечегоговорить, то тисну ещё чонить. Если лайков будет с гулькин член, то не буду тратить время на писания сюда. У меня ещё сделано едва 30% воспоминаний, хотя это в печатном виде уже два тома составит.