dorvalois

Привожу несколько отрывок, говорящих о том, что большинство нашпионенных донесений самодуру Сталину и нахер были не нужны. Он верил в «британский сговор» и проморгал подготовку Гитлера к войне с СССР.

Полная глава с примечаниями здесь.

В начале 1941 года лондонская резидентура возобновила контакты с другими членами “пятерки”. Маклин продолжал предоставлять большое количество документов Министерства иностранных дел. В отличие от Филби, Берджесс не смог добиться перевода из отдела D СИС в SOE и вернулся на Би-би-си. Бланту, однако, удалось поступить на работу в Службу безопасности, МИ-5, летом 1940 года. Помимо предоставления большого количества материалов из досье МИ5, Блант также использовал в качестве субагента одного из своих бывших учеников в Кембридже, Лео Лонга (кодовое имя ЭЛЛИ), который работал в военной разведке. 13 Среди первых разведданных, полученных Блантом из досье МИ-5, было свидетельство того, что за два года до начала Второй мировой войны НКВД забросил одного из своих лучших британских агентов. Летом 1937 года, на пике паранойи, порожденной Большим террором, Центр пришел к абсурдному выводу, что капитан Кинг, шифровальщик Министерства иностранных дел, завербованный тремя годами ранее, был выдан британской разведке Теодором Мали, нелегальным резидентом в Лондоне. Блант показал, что Кинг оставался нерассекреченным до тех пор, пока его не опознал советский перебежчик в начале войны. 14

Кэрнкросс тоже сумел занять то место в Уайтхолле, которое Центр считал главным. В сентябре 1940 года он покинул Казначейство и стал личным секретарем одного из министров Черчилля, лорда Хэнки, канцлера герцогства Ланкастерского. Хотя Хэнки не был членом Военного кабинета (первоначально состоявшего только из пяти старших министров), он получал все документы кабинета, возглавлял многие секретные комитеты и отвечал за контроль над работой разведывательных служб. 15 К концу года Кэрнкросс предоставлял так много секретных документов – среди них протоколы заседаний Военного кабинета, отчеты СИС, телеграммы Министерства иностранных дел и оценки Генерального штаба, – что Горский жаловался, что приходится передавать слишком много шифровок. 16

В 1941 году Лондон был самой продуктивной легальной резидентурой НКВД. Согласно секретной статистике Центра, резидентура переслала в Москву 7 867 секретных политических и дипломатических документов, 715 – по военным вопросам, 127 – по экономическим и 51 – по британской разведке. 17 Кроме того, она предоставляла множество других отчетов, основанных на устной информации, полученной от “пятерки” и других агентов. Трудно избежать вывода о том, что до вступления Советского Союза в войну большая часть этой сокровищницы высококачественных разведданных была просто утрачена. Понимание Сталиным британской политики было настолько искажено теорией заговора, что никакое количество хороших разведданных не могло его просветить. Несмотря на то, что Великобритания и Германия находились в состоянии войны, он продолжал верить – как он делал это с середины 1930-х годов – что британцы замышляют поссорить его с Гитлером. Вера диктатора в несуществующий британский заговор застила его глаза и он проморгал реальный немецкий заговор с целью вторжения в Советский Союз.

======

Самым важным из источников, культивируемых Харнаком, был лейтенант разведслужбы Люфтваффе Харро Шульце-Бойзен под кодовым именем СТАРШИНА, чья динамичная личность составляла разительный контраст с хмурым Харнаком. Леопольд Треппер, знавший их обоих, считал Шульце-Бойзена “настолько же страстным и вспыльчивым, насколько Арвид Харнак был спокойным и рефлексивным”. Его высокий рост, атлетическое телосложение, светлые волосы, голубые глаза и арийские черты лица были далеки от стереотипа гестапо о коммунистическом диверсанте. 15 марта 1941 года Центр приказал Короткову установить прямой контакт с Шульце-Бойзеном и убедить его создать собственную сеть информаторов, независимую от Харнака. Шульце-Бойзена пришлось уговаривать недолго. 19

Даже более опытному офицеру разведки, чем Коротков, было бы трудно управлять Харнаком, Шульце-Бойзеном и их группами агентов. Обе сети подвергали себя повышенному риску, сочетая тайную оппозицию нацистскому режиму со шпионажем в пользу Советского Союза.

Шульце-Бойзен и его гламурная жена Либертас (фото) проводили вечерние дискуссии в группах для членов и потенциальных вербовщиков антигитлеровского подполья. Многочисленные любовники Либертас увеличивали опасность разоблачения. Когда молодые сопротивленцы расклеивали антинацистские плакаты на стенах Берлина, Шульце-Бойзен стоял на страже, одетый в форму Люфтваффе, с пистолетом со снятым предохранителем наготове. 20

Наиболее важные разведданные, полученные сетями Харнака и Шульце-Бойзена в первой половине 1941 года, касались подготовки Гитлера к операции “Барбаросса”, вторжению в Россию. 16 июня Коротков передал в Центр сообщение о том, что разведданные этих двух сетей указывают на то, что “вся военная подготовка Германии к нападению на Советский Союз завершена, и удар можно ожидать в любое время”. 21 Аналогичные разведданные поступали из источников НКВД, расположенных так далеко, как Китай и Япония. Позднее историки КГБ насчитали “более сотни” разведывательных предупреждений о подготовке к нападению Германии, переданных Фитиным Сталину в период с 1 января по 21 июня. 22 Другие были получены от военной разведки. Все они были проигнорированы. Сталин был так же невосприимчив к хорошим разведданным из Германии, как и к хорошим данным разведки из Великобритании.

Большой террор закрепил параноидальную тенденцию в оценке советской разведки. Многие сотрудники НКВД разделяли, если обычно в менее гротескной степени, пристрастие Сталина к теории заговора. Тем не менее, основная вина за катастрофическую неспособность предвидеть внезапное нападение 22 июня лежит на самом Сталине, который продолжал действовать в качестве главного аналитика данных разведки. Сталин не просто проигнорировал ряд совершенно точных предупреждений. Он осудил многих из тех, кто их давал.

Его ответом на донесение Шульце-Бойзена, полученное НКВД 16 июня, было матерным: “Можете послать свой ‘источник’ из немецких ВВС к ебеней матери! Это не “источник”, а дезинформатор. Я. Сталин”. 23 Сталин также осыпал оскорблениями великого нелегала ГРУ Рихарда Зорге, который посылал подобные предупреждения из Токио, где он проник в немецкое посольство и соблазнил жену посла. Предупреждения Зорге об операции “Барбаросса” были отвергнуты Сталиным как дезинформация от «лживого говна, устроившего себе несколько мелких фабрик и борделей в Японии”. 24

Сталин гораздо меньше подозревал Адольфа Гитлера, чем Уинстона Черчилля, злого гения, который двадцать лет назад проповедовал антибольшевистский крестовый поход во время гражданской войны и с тех пор плел заговоры против Советского Союза. За многими сообщениями о готовящемся нападении Германии Сталин видел кампанию дезинформации Черчилля, призванную продолжить давний британский заговор с целью столкнуть его с Гитлером. Личные предупреждения Черчилля Сталину о подготовке к “Барбароссе” только усилили его подозрения. Из разведывательных отчетов, направляемых лондонской резидентурой, Сталин почти наверняка знал, что до июня 1941 года Объединенный разведывательный комитет (JIC), орган, ответственный за основные оценки британской разведки, не верил, что Гитлер готовит вторжение. Еще 23 мая он доложил Черчиллю, что “преимущества… заключения соглашения с СССР для Германии являются страшно важными”. 25 Оценки JIC, вероятно, были расценены Сталиным как еще одно доказательство того, что предупреждения Черчилля были направлены на то, чтобы обмануть его. Глубокие подозрения Сталина в отношении Черчилля и британской политики в целом были ловко использованы немцами. В рамках операции по обману, предшествовавшей “Барбароссе”, абвер, немецкая военная разведка, распространил сообщения о том, что слухи о предстоящем нападении Германии были частью британской кампании по дезинформации.

К началу июня сообщения о передвижении немецких войск к советской границе были слишком многочисленны, чтобы даже Сталин мог объяснить их просто как британскую дезинформацию.На частном обеде в германском посольстве в Москве посол, граф фон дер Шуленберг (фото), заявил, что Гитлер точно принял решение о вторжении. “Вы спросите меня, почему я это делаю, – сказал он изумленному советскому послу в Германии Владимиру Георгиевичу Деканозову. “Я воспитан в духе Бисмарка, который всегда был противником войны с Россией”. В ответ Сталин заявил Политбюро: “Дезинформация теперь достигла уровня послов!”. 26 Однако 9 июня или вскоре после этого Сталин получил сообщение о том, что германское посольство получило телеграмму с приказом готовиться к эвакуации в течение недели и начало сжигать документы в подвале. 27

Хотя Сталин по-прежнему был озабочен несуществующим британским заговором, он все больше начинал подозревать и немецкий заговор, хотя и не направленный на внезапное нападение. Поскольку скрывать передвижение немецких войск становилось все труднее, абвер распространял слухи о том, что Гитлер готовится предъявить ультиматум, подкрепленный демонстрацией военной мощи, требуя новых уступок от Советского Союза. Именно эта иллюзорная угроза ультиматума, а не реальная угроза немецкого вторжения, все больше беспокоила Сталина в течение нескольких недель и дней перед началом осуществления плана “Барбароса”. Он был не одинок. Целый ряд иностранных государственных деятелей и журналистов также оказались вовлеченными в распространяемые слухи о германском ультиматуме. 28

Берия стремился защитить свое положение главы НКВД, выражая все большее негодование в отношении тех, кто внутри и вне НКВД осмеливался посылать сообщения о подготовке к немецкому вторжению. 21 июня 1941 года он приказал “стереть в пыль” четырех сотрудников НКВД, которые упорствовали в отправке таких сообщений. В тот же день он написал Сталину письмо с характерной для него смесью жестокости и подхалимства:

Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который продолжает бомбардировать меня “донесениями” о якобы готовящемся нападении Гитлера на СССР. Он сообщил, что это нападение начнется завтра… Но я и мой народ, Иосиф Виссарионович, прочно закрепили в своей памяти Ваш мудрый вывод: Гитлер не собирается нападать на нас в 1941 году”. 29

Под угрозой за предоставление разведданных о предстоящем немецком вторжении находился и старший офицер ИНО Василий Михайлович Зарубин (фото), впоследствии главный резидент в США. 30 В начале 1941 года Зарубин был направлен в Китай для встречи с Вальтером Стеннесом, немецким советником лидера китайских националистов Чан Кай Ши. Стеннес когда-то был заместителем начальника гитлеровских штурмовиков, Штурмабтейлунга, но после увольнения в 1931 году затаил на него обиду. В 1939 году к Стеннесу обратились из резидентуры НКВД в Чангкинге, и он согласился поставлять разведывательную информацию о Гитлере. В феврале 1941 года Зарубин сообщил в Центр, что посетитель из Берлина тайно заверил Стеннеса, что “нападение немцев на СССР… планируется на конец мая этого года” (первоначальная дата, установленная Гитлером, но позже перенесенная). 31 20 июня Зарубин передал телеграмму: “ДРУГ [Стеннес] повторяет и подтверждает категорически на основе абсолютно достоверной информации, что Гитлер завершил подготовку к войне против СССР”. 32 Фитин возмутил Берию тем, что принял эти и подобные предупреждения всерьез. Официальная история СВР правильно заключает: “Только начало войны спасло П.М. Фитина от расстрела”. 33

Неожиданность сокрушительного немецкого вторжения ранним утром 22 июня стала возможной как благодаря характеру советской разведывательной системы того времени, так и благодаря личным недостаткам диктатора, возглавлявшего ее. В Уайтхолле терпеливое, если не сказать вдохновенное, изучение докладов разведки через систему комитетов в конечном итоге превратило убеждение, что Германия видит “подавляющие” преимущества урегулирования с Россией путем переговоров, в признание того, что Гитлер решил напасть. В Москве во всей системе оценки разведывательных данных доминировало боязливое подхалимство, выраженное в формуле “принюхиваться, подлизываться, выжить”, и культура теории заговора.

Сталин насадил как параноидальную подозрительность, так и подневольную политкорректность, которые продолжали искажать в большей или меньшей степени все оценки разведки даже после начала Великой Отечественной войны в 1941 году. С 1942 по 1944 год “Кембриджская пятерка”, вероятно, самая блестящая группа советских агентов военного времени, серьезно подозревалась Центром в том, что они являются двойными агентами, контролируемыми британской разведкой, просто потому, что их объемные и строго засекреченные разведданные иногда не соответствовали канонам сталинской теории заговора. 34 Ответственность, однако, лежала не только на Сталине.

Некоторая степень искажения в оценке разведывательных данных оставалась присущей автократической природе советской системы на протяжении всей холодной войны. Центр всегда избегал говорить Кремлю то, что тот не хотел слышать. Последний руководитель внешней разведки КГБ Леонид Шебаршин признался в 1992 году, что до тех пор, пока Горбачев не ввел гласность, КГБ “вынужден был представлять свои доклады в ложно позитивном свете”, потворствуя пристрастиям политического руководства. 35

В первые месяцы Великой Отечественной войны, когда немецкие войска, наступавшие на Россию, сметали все на своем пути, Сталин столкнулся с еще более страшной перспективой войны на два фронта. Риббентроп инструктировал немецкое посольство в Японии: “Сделайте все, чтобы подтолкнуть японцев к началу войны против России… Нашей целью остается пожать руку японцам на Транссибирской магистрали до начала зимы”. Мнения в Токио изначально делились между сторонниками “северного решения” (война с Советским Союзом) и сторонниками “южного решения” (война с Великобританией и США). Зорге, которому Сталин глубоко не доверял, стремился заверить Токио, что сторонники “южного решения” одерживают верх. Но 18 октября Зорге был арестован, а круг его шпионов быстро обезврежен.

Радиоэлектронная разведка (РЭР) оказалась более влиятельной, чем Зорге, в убеждении Сталина в том, что японского нападения не будет. В конце 1938 года объединенное подразделение НКВД/Четвертого отдела РЭР было расформировано. Отдел НКВД переехал в бывшую гостиницу “Селект” на улице Дзержинского, где сосредоточился на дипломатическом документообороте; за большинство, но не за все военные коммуникации отвечали криптоаналитики ГРУ (преемника Четвертого управления). В феврале 1941 года эти аналитики были объединены в новое и расширенное Пятое (шифровальное) управление, в центре которого находилась исследовательская секция, отвечавшая за атаку на иностранные коды и шифры.