![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dorvaloisПо крайней мере так писал автор книги «Русские» Хедрик Смит. С которым я общался по телефону года 4 назад. Он пока жив. Я — тоже.
Ирония состояла в том, что чем более плодовитой и профессиональной группа становилась, тем больше её контролировали и вводили в сферу официоза, как сказал гитарист. По этой причине он совершенно не собирался становиться профессионалом, хотя был достаточно талантлив, чтобы пробиться на Западе. От других я слышал, что лучшие группы существуют в академических структурах типа институтов: как никому неизвестные любительские коллективы, так и восходящие звёзды типа «Машины времени», на фото в начале 1970х. «Жестокая катастрофа» или «Атака Регби**», и превосходят такие бесцветные профессиональные образования, как «Поющие гитары», «Весёлые ребята» или «Трубадуры».
**Автор в оригинале пишет про группы The Violent Catastrophe и The Rugby Attack, о которых переводчик ни разу ничего не слышал…
Эти последние часто записываются, но не идут ни в какое сравнение с импортными западными рок-музыкантами.
Причиной, как сказал тот же гитарист, является то, что профессиональные советские команды не могут показать свои настоящие вещи. Во время записей на ТВ им запрещено использовать свою мощную аппаратуру и исполнять номера, способные «завести» публику. Во время концертов им устанавливается квота, сколько западной музыки они могут исполнить (обычно 15%, остальные должны быть на 65% советские сочинения и на 20% восточно-европейские). Свобода их творчества также ограничивается тем, что надсмотрщики из министерства культуры и комсомола не дозволяют исполнять номера собственного сочинения на том основании, что авторы не являются официально одобренными композиторами-песенниками.
Политика разрядки не сильно помогает в этом отношении. В самом «открытом» из советских городов, Таллинне, музыкант из ресторана сказал мне, что власти всё больше возражают против исполнения на публике западных мелодий по мере того, как разрядка официально укрепляется. Группы, играющие в ресторанах, и даже те, кто выступает на частных вечеринках, должны следить, как мне сказали, чтобы не было исполнено ничего крамольного, потому что в ряды публики часто проникают стукачи, информирующие о возможных нарушениях в репертуаре. Как-то раз в ресторане «Берлин» в Москве наши друзья уловили, что оркестр играет категорически verboten [1] тему Лары из фильма «Доктор Живаго». Они попросили повторить эту мелодию.
Руководитель группы ответил: «Мы её не исполняли».
«Ну как же? – стал настаивать наш друг. «Я прекрасно слышал её, да и мои друзья тоже. Мы же хорошо её знаем».
«Нет, вы, должно быть, ошиблись. Мы не могли её играть, а вы не могли её услышать».
Ответ прозвучал в том самом замороженном советском стиле, который больше похож не на отрицание очевидной правды, а на отбрасывание правды неудобной.
Время от времени группы пытаются бросить вызов властям или провести их, но это получается редко. Белорусская группа «Песняры», фото 1971 года, пыталась в 1970 году настоять на своей собственной программе при записи на ТВ, спор был таким яростным, что по слухам, им не только запретили записывать данную программу, но и отменили все другие намеченные концерты, пока они не согласились представить новый репертуар.
Второе отступление переводчика
В июле 2012 я побывал в своей школе и сделал с десяток фотографий.
Ансамбль пограничников играл справа от этой двери класса, где я учился в начальных классах (1962-65 гг).
Прямо под ”серебряными медалистами”.
В вестюбюле, легко вмещавшем сотню человек, мы танцевали.
С творчеством “Песняров” я познакомился, кроме того, что их песни звучали из телевизора, которого в мой школьный период у нас в семье ещё не было, может быть как раз к старшим классам школы его и купили, и по радио, на тех же танцах, где играли “погранцы”.
Я хорошо помню, что они исполняли “Косил Ясь конюшину” под которую танцевал с кем-то из девчонок, что называется cheek to cheek, мой друг Женя Сидоров.
А я тогда, на первых танцах, проходивших ещё в вестибюле второго этажа нашей школы, ему только завидовал. Сам я приглашать девушек стеснялся из опасения, что мне откажут, а на “белый танец” меня никто не приглашал.
Я был парень неказистый совершенно, ниже ростом почти всех парней класса, что потом наверстал, по сравнению с красавцем Женей, который к тому же носил пиджак за 70 рублей, то есть это было больше месячной зарплаты моей матери. Папа у Жени был начальником пожарного поезда, получал, как однажды Женя сказал, 300 рублей в месяц и совершенно не пил, так как страдал каким – то заболеванием и был грузным мужчиной с одышкой. Мама зато была хронической алкоголичкой и в конце жизни совсем выжила на этой почве из ума, хотя сына, умершего в 2004 году от пьянства, вроде, пережила. Правда в 10м классе, когда танцы стали устраивать в спортзале школы, меня уже приглашали, да я и сам тоже.
«Квазары» из Бухары дали битловским песням заголовки в стиле советских песен протеста в надежде, что, как сказал один из музыкантов «никто не обратит внимания» на тексты. Но обман обнаружился, им пришлось постричься, и было запрещено играть на свадьбах, откуда шёл их основной заработок, при этом репертуар группы был пересмотрен. Некоторые поклонники музыки считают, что по сравнению с 1960-ми годами ограничения усилились.
Один из завзятых фанов рассказывал мне, что в начале 1960-х, когда музыка Битлз буквально заполонила Москву, в ресторане «Вечерний» на Кропоткинской улице устраивались под неё разнузданные вечеринки. «Эти “джем-сессии” спонсировал комсомол, и ребята тащились там по-чёрному» – сказал склонный к полноте молодой человек. «Они орали как резаные. Шум стоял ужасный. Ломали мебель и разбивали оконные стёкла. Тем всё и кончилось.
Потом продолжили в кафе «Синяя птица», уже с охраной на входе и с пропусками от горкома комсомола, но и это мероприятие заглохло». В январе 1974 года планировали открыть, опять же под эгидой комсомола, новое джаз кафе в парке Горького, в ресторане-стекляшке. Один писатель достал нам приглашение, но всё отменили в последнюю минуту, потому что «наверху» не одобрили. Так это кафе и не открылось, и Москва осталась вообще без заведения, где регулярно играли бы джаз или рок, хотя некоторые кафешки ставят между советскими номерами пластинки западных исполнителей типа Ареты Франклин и Отиса Реддинга.
Можно сделать безошибочный вывод о том, что власти куда меньше боятся западных пластинок, продающихся sub rosa (из-под полы – прим. перев.), нежели истинно популярных доморощенных советских команд. Если бы музыкантам была предоставлена полная свобода творчества и возможность заручиться массами болельщиков, то их было бы намного труднее контролировать, чем некоторых знаменитых писателей, спортсменов или учёных. Скрепя сердце, власти закрывают глаза на всё увеличивающийся в последние годы приток западной музыки в страну.
Чёрный рынок пластинок и других атрибутов западной рок-культуры настолько велик в СССР, что один из американских студентов, учившийся по обмену в Ленинградском университете, сравнил его с оборотом марихуаны и других наркотиков в американских студенческих кампусах.
Fartsovshchiki, подпольные спекулянты, являются советскими аналогами западных наркодилеров, профессиональных дельцов и денежных мешков.
Некоторые их них используют студентов на субподряде, платя им дешёвыми джинсами или редкими пластинками, а иногда и сама милиция использует студентов-стукачей для ловли профессиональных дистрибьютеров.
Однажды мы шли с нашей знакомой русской по центру Ленинграда. «Вот они!» – сказала девушка, показывая на группу молодых людей в чёрных куртках с «дипломатами» в руках, описывающих вокруг друг дружки круги, на манер собак, принюхивающихся к другим особям, проверяя, можно ли доверять другим в степени, достаточной для того, чтобы приступить к сделке. «Пласты» не доставались до тех пор, пока названия и их состояние, а также цена не были согласованы. Затем пара молодых людей удалялась с места толкучки в укромное место, где деньги и диски меняли владельцев. В своё время диск с записью рок-опер Hair или Jesus Christ, Superstar мог стоить 100 рублей ($133) и больше. Обычно пластинка легко окупалась перезаписью по десятке за копию на плёнке. Как правило, контрабанда поступала через туристов и путешествующих за границу. Иногда диски проходили через таможню, потому что предприимчивый путешественник засовывал их в конверт из-под пластинки вальсов Штрауса или кантат Баха.
Третье отступление переводчика
Слава Пичугин (1955-2017) в 1970е годы. Фото из коллекции А. Изотова.
Про рынок “пластов” в Петрозаводске я мог бы написать очень много, но это существенно удлиннило бы данный пост. Поэтому ограничусь тем, что скажу, что основными поставщиками дисков в Петрозаводск были моряки БОПа (Беломорско-Онежского пароходства, где мне даже доведётся поработать перед самым отъездом в Канаду, и стюардессы международных авиалиний.
Последние привозили платинки в Питер и Москву, а петрозаводские гонцы ездили их покупать туда. Как бы то ни было, “новьё” появлялось у нас в городе очень скоро, часто даже в тот же месяц, что диск выходил на Западе. Основным “попсовиком” в городе был Олег Гладков, с которым я заочно познакомился ещё из Сортавалы, работая слесарем вагонного депо до поступления на иняз через моего тогдашнего друга Славу Пичугина.
О покойном Славе Пичугине и его увлечении рок-музыкой очень хорошо пишет мой друг Саша Изотов. Были и другие поставщики, например сын комендантши нашего общежития, я забыл его фамилию, звали Мишей. После моего прихода из армии и с устройством на работу на Карельское ТВ я познакомился с очень крутым поставщиков дисков в Петрозаводск через Питер, студентом “консы”, так назывался Петрозаводский филиал Ленинградской консерватории им. Римского-Корсакова. Фамилия его была Жуковский, вроде Сергей имя было, внешний вид я подзабыл, но друг Саша Изотов напомнил, что он был “улыбчивый кудрявый блондин”, но зато помню хорошо его приятеля, тоже студента этого ВУЗа, бывшего тёзкой Козлова по фамилии (имя вроде Миша было), но и игравшего на саксофоне! Да и внешне он на Алексея был похож. Но это уже относится к началу 1980 годов.
Пишу же я об этом потому, что цены на новые, “запечатаные” пластинки у нас были вполне божескими, примерно от 30 рублей за сборник или концертник, до 70 за самую крутизну, типа четвертого Лед Зеппелина или диск Who’s Next группы the Who.
“Двойник” (альбом из двух пластинок) стоил 100-120 рублей, а перезапись делалась за трёшку или даже рубль. Потом, когда после армии, уже довольно отойдя от этого увлечения, я случайно посетил Петрозаводский клуб филофонистов в баре Дворца культуры Петрозаводскмаша, там тот же Жуковский распечатал новую плостинку Донны Саммер 1983 года She works hard for the money, поставил на проигрыватель и сказал, что диск стоит 100 рублей. Один диск! Тогда я понял, что рынок пластов меня больше не интересует.
Но ни одной западной группе не дозволялось посетить СССР. В начале 1972 года американское посольство предложило направить в Союз, в качестве культурного обмена, группу The Fifth Dimension. (фото) Команда не только была на пике популярности в США, но и добилась очень тёплого приёма среди публики во время турне по Венгрии, Польше и Чехословакии. Москва наотрез отказала и попросила подыскать кого-либо другого. Некоторое время спустя, я оказался на одном из дипломатических завтраков рядом с Владимиром Головиным, заместителем генерального директора Госконцерта, советского государственного агентства, ведавшего всеми концертными контрактами. Когда я спросил его, почему зарезали «Пятое измерение», Головин попытался отделаться от моих вопросов, сообщив, что он лично не считает группу популярной. «Во всяком случае – как он выразился, недостаточно популярной, чтобы заполнить концертные залы в течение шестинедельного всесоюзного турне.»
«С трудом верится», – возразил я ему, и поделился с ним впечатлением от одного концерта, который видел накануне в Молдавии. Выступала группа из Марийского автономного округа и билеты в зал, вмещавший 1000 человек, были заранее раскуплены. А ведь эта была весьма малоизвестная команда, правда состоявшая из профессиональных музыкантов. Одной песни Битлз Back in the USSR с лихвой хватило на то, чтобы обеспечить этой группе успех.
«Пятое измерение – это не Битлз», презрительно фыркнул Головин.
Я решил его проверить:
«А как бы, на ваш взгляд, советская публика встретила Битлз?»
Он парировал:
«Битлы уже стали старомодными».
«Вы имеете в виду, что они стали классиками?»
«Да нет, какими классиками? Я так не сказал. Просто они вышли из моды», поджав губы, ответил он. Таков был приговор, вынесенный бедным «битлам».
На следующий день мне несказанно повезло пообщаться с успешной, официально признанной женщиной-композитором, слагающей патриотические поп-мелодии для советской молодёжи**. Она не преминула похвастаться своими громадными на этой ниве заработками порядка 25 000 рублей в год ($33 333) а я сообщил ей, что американцы предложили послать в Союз группу The Fifth Dimension и поинтересовался её мнением по поводу того, заполнила бы эта группа залы или нет. Она ответила, что вопрос глупый, несомненно заполнила бы.
«А вы знаете, почему они не приехали?» поинтересовался я.
«Спросите Госконцерт».
Когда я сказал, что уже говорил с Головиным, она сильно заинтересовалась, что же тот сказал и когда услышала ответ, то покачала в недоумении головой.
** Скорее всего речь шла об Александре Пахмутовой
Власти уже приглашали на гастроли в СССР польские, венгерские и болгарские поп-группы и во всех без исключения случаях публика рвалась на эти концерты. Сами музыканты из Восточной Европы, как поделился со мной один поляк из такой группы, рассматривали такие турне как «обязаловку» от которой невозможно отказаться, если хочешь поехать на Запад. Нужно доказать таким образом свою преданность Старшему Брату. Но то, что было для них повинностью, считалось настоящим праздником для советской молодёжи, приоткрытым окошком на Запад, бросающим отсвет своего стиля на одежду и манеру исполнения восточных «ребят-демократов», которые в любом случае были ярче и выразительнее, чем у советских доморощенных музыкантов. Тем не менее, власти опасаются пускать в страну хоть какую-то из действительно популярных на Западе рок-групп из опасения столкнуться с неконтролируемой реакцией молодёжи на неё.
Четвёртое отступление переводчика
Польский ВИА “Али бабки” в 1968 году.
Петрозаводск моего времени не был избалован гастролями ансамблей из стран “Варшавского договора”.
Но один такой визит я запомнил. Какой-то венгерский коллектив выступал в ДК Онежского тракторного завода.
Из всего выступления мне запомнилось только исполнение дуэтом венгерских девушек песни Fly Robin Fly группы Silver Convention. Эта “гениальная” песня состояла из всего двух строчек:
Fly, robin fly
Up, up to the sky
повторявшихся четыре раза на протяжении пяти минут с лишним. Меня тогда поразило великолепное качество звука, лившегося из огромных динамиков, которые группа наверняка привезла с собой. Скорее всего они гастролировали по Ленинграду или даже Москве и другим городам и весям, ну, вот и заехали в столицу Карелии. Как бы то ни было, зал, помню, был полным, а билеты вполне доступными.
Затем однажды знакомый художник, очень симпатичный парень в то время, которому сейчас, конечно, седьмой или восьмой десяток лет, и он – мой френд в Фейсбуке, рассказывал, как во время приезда в начале 1970х годов польского ВИА “Али Бабки” в Петрозаводск он и его друзья не только что-то хорошо фарцанули с этими девушками, но и предавались жаркому сексу с ними на одной из квартир в центре города. Конечно, такие рассказы надо всегда было воспринимать скептически, но, повторяю, парень был видный, и не было ничего предосудительного в том, чтобы свободным раскрепощённым молодым полячкам не провести время на гастролях с пользой.
Жажда западной музыки и её атрибутов является ярким свидетельством разрыва преемственности поколений в России, это своего рода разрыв наоборот, по крайней мере среди молодёжи среднего класса и истеблишмента. В то время как американская молодёжь в своём протесте стремится носить простую одежду, не хочет брать на себя лишней ответственности и обожает фолк-рок музыку в пику приверженностям родителей к другим жанрам, советская молодёжь хотела бы побольше материальных благ и хорошей жизни. Эта молодежь находится в авангарде нового материализма. Молодые люди поедут летом в стройотряд в Сибирь, чтобы заработать 1000 рублей, а секретарша будет экономить на еде, чтобы потом выбросить месячную зарплату на символы изящной западной жизни типа новомодных брюк, парика или туфель на платформе.
Тренд справедлив как для молодожёнов, так и для подростков. Вадим, молодой инженер, и Светлана, учительница, являются типичными представителями своего поколения, хотя лучше обеспеченными, чем подавляющее большинство. Прихожая их квартиры украшена яркими вырезками из западных журналов мод, на которых можно видеть моделей в леопардовых бикини и огромных солнцезащитных очках в форме луны, представителей золотой молодёжи в модной спортивной одежде или манекенщиц посреди роскошных современных апартаментов. По советским стандартам их двухкомнатная квартира обставлена уютно, но намного скромнее по сравнению с этими фото на стенах. Гордость Вадима – коротковолновый пятидиапазонный транзисторный радиоприёмник «Грюндиг», – он выложил за него 400 рублей (двухмесячную зарплату), и широкие галстуки, которые Светлана шьёт ему из импортных тканей. Он с готовностью простоит в очереди пару часов, чтобы купить пластинку польского джаза. Оригинальный диск с записью Пола Дезмонда [2] приводит его в восторг. Светлана любит яркие японские шарфики и обтягивающие брюки, которые шьёт сама. Для того, чтобы отдалиться от скудости, в которой до войны и после неё жили их родители, все средства хороши.
Пятое отступление переводчика.
Первые джинсы и джинсовую куртку “Джеймс”, в ней как раз я на фото) я заимел ещё до поступления на иняз в 1973 году. Благодаря моей дружбе с одноклассником Женей Кривошеем, у которого я их то ли купил, то ли выменял. Потому что этого добра, как и жевательной резинки, у Жени хватало. Его мать-одиночка Берта Суловна Тхуре была американской финкой, и он два раза съездил с ней к родственникам в Финляндию. Первый раз это было, когда мы учились в 7 или 8м классе. После восьмилетки Женя ушёл работать в локомотивное депо, пытался ходить в вечернюю школу, но это дело бросил и стал сильно выпивать. Надо отдать ему должное; опустившись практически на самое дно жизни, даже побывав в ЛТП (Лечебно-трудовом профилактории) он сумел с этого дна подняться, с выпивкой завязал и эмигрировал в Финляндию в начале 1990х. Мы два раза говорили с ним по Скайпу в 2000е годы, он жил в Куопио и работал на мясокомбинате. В 2011, кажется, он покончил с собой. Ну а в те годы, когда мы оба уже работали, Женя съездил ещё раз. Меняли тогда на марки 200 рублей на человека, но за свои деньги он, как мне рассказал, мало что и покупал – родственники и просто знакомые, у которых в финской коммуне Кеми был свой лес и трактора с машинами, задарили его барахлом так, что не всё удалось и привезти, потому что было бы изъято на таможне. Но и того, что он привёз, было достаточно, чтобы выглядеть совершенно по-западному в смысле одежды и обуви. К тому же родственницы приезжали из Финляндии тоже не раз и привозили барахлишко. Ну а потом, в ВУЗе, недостатка в предложении импортных шмоток у меня не было, и за время учёбы я сменил по меньшей мере пять пар фирменных джинсов. У меня был и джинсовый пиджак и куртка “Lee” и даже жилетка “Wrangler”. Поносив вещь несколько месяцев, я обычно продавал её с выигрышем в цене, потому что она уходила знакомым, не имевшим доступа к такой широкой, как у меня, гамме предложений. Один раз, я помню, в девятой комнате, где я жил с Сашей Глуховым, впоследствии известным мурманским исполнителем, пару суток ночевал чемодан, полный джинсов. Пара стоила 200-220 рублей, так что это было целое состояние. Но я никогда не покупал ничего дороже 100 рублей. Один раз купил за 80 или 90 джинсы женские, поносил немного сам, там особой разницы никто не видел, что они не мужские, но мне чем-то они не понравились и я продал их за 120 рублей какому-то шапочному знакомому с университета. Считал, что совершил очень выгодную сделку, что так и было, но потом с изумлением узнал, что тот загнал штаны какой-то девчонке за 160 рубликов!
До настоящего момента тенденция в сторону модной одежды была скорее умеренной по сравнению с той павлиньей революцией, что победила на Западе. Понятие того, что одежда должна выражать индивидуальность, не нашла места в головах русских молодых людей. Русская молодёжь не стремится нарядиться в психоделические облачения или сознательно создать экстравагантный тип.
В Москве есть небольшая колония хиппи, но большинство молодых людей знает, что вызывающая одежда – это путёвка в неприятности и не рискует одеваться подобным образом.
Советские направления в моде в основном соответствуют укрепившимся западным тенденциям.
Но стремление следовать моде росло на наших глазах во время нашего трёхлетнего пребывания в СССР. Когда мы приехали в страну в 1971 году, студенты университетов жаловались, что их заставляют стричься таким образом, чтобы затылок был открыт, когда они приходят за стипендией. Иначе могут завернуть. Когда мы уезжали, требования оставались внешне теми же, но послабления явно были видны. Причёски, закрывавшие шею, пробили дорогу на телевидение, самое консервативное из советских СМИ.
Наркотики тоже вышли на сцену. Конечно, в масштабе, несравнимом с Америкой, но в достаточной степени, чтобы обеспокоенные советские власти несколько раз подряд ужесточали законы, предусматривая суровые наказания для распространителей наркотиков и рецидивистов. Один набор законов, изданный в мае 1974 года, гласил, что основным источником наркотиков, попадающих на чёрный рынок, была кража из больниц и поликлиник, а также использование поддельных и устаревших рецептов. Мне это подтвердил один одесский доктор. Ему несколько раз предлагали взятки за определенное количество наркотиков. «На эти деньги можно было бы купить машину» – сказал он. Хотя, по его словам, он не пошёл по этому пути, такого рода коммерция происходила «повсеместно» в портах типа Одессы, города, который уже задолго до революции имел плохую славу. Он утверждал, что поток дури шёл от лаборантов правительственных институтов и от других госслужащих, тянувших медикаменты из клиник. Морфий порой поставляли ветераны войны, пристрастившиеся к нему на фронте, когда им лечили их раны. По советской системе здравоохранения им выдавались специальные книжечки, по которым они могли получать свои дозы, и либо эти книжечки, либо сам морфий попадали на чёрный рынок.
Один биолог рассказал мне, что в 1972 году в московском институте природных полимеров разразился скандал, когда власти обнаружили, что некоторые из сотрудников наладили в нём выпуск ЛСД. В прессу не просочилось ни слова, но в адрес других биологических и химических институтов были направлены строжайшие инструкции по ужесточению контроля деятельности лабораторий. Эти ограничения, однако, не остановили приток наркотиков к пользователям, потому что годом позже мой знакомый посетил вечеринку в МГУ, и там ЛСД потребляли. Хотя гашиш из горных областей Кавказа или из советской Центральной Азии распространен куда больше. Один молодой человек предлагал мне попробовать его в Тбилиси, столице Грузии. Несколько человек в Москве упоминали, что пробовали гашиш. А один ветеран советской журналистики как-то раз указал мне на здание с высокими колоннами недалеко от парка Измайлово в Москве, где размещался кинотеатр «Родина», как на общеизвестное место, где можно разжиться наркотой. Он сказал, что шарик чёрного гашиша размером с полнапёрстка, достаточный для того, чтобы набить одну сигарету, стоит пять рублей ($6,67). И всё же, несмотря на эти и другие рассказы о наркотрафике, у меня сложилось общее впечатление, что проблема проникновения наркотиков в среду советского студенчества и иностранных студентов, учащихся по обмену в советских ВУЗах, даже не начинает заявлять о себе по сравнению с тем, как обстоят дела на Западе. Алкоголь является куда более явной проблемой: водку советские студенты пьют с тем же самозабвением, с каким западная молодёжь одурманивает себя наркотиками.
Шестое отступление переводчика
Сортавальская городская больница, при финнах дом сестриского ухода Diakonissa laitos, где я лежал после операции аппендицита в возрасте примерно 13 лет.
Моя история знакомства и соприкосновения с наркотиками небогата. Первый контакт с ними состоялся в Сортавальской городской больнице после того, как мне под местным наркозом, вырезали воспалившийся аппендикс. Когда новокаиновая блокада переставала действовать, было очень больно, и мне сделали укол, после чего не только боль пропала, но и блаженство разлилось по всему телу. Потом я спросил у своей тётки Тамары, работавшей тут же медсестрой, чтобы она сделала мне ещё такой укол, хотя уже болело не так сильно. Она сказала: “Ты что, хочешь, чтобы меня в тюрьму посадили? Это же наркотик!”. Потом, примерно на третьем курсе я покурил анаши с хипповавшими тремя подружками. Одна из них, искушённая в этом деле, учила меня вдыхать дым марихуаны в лёгкие и задерживать его там, не выдыхая, секунд десять для получения кайфа. Я повторил операцию раза три, но обещаемый кайф так и не наступил. Мне показалось, что 150 грамм водки и обычная сигарета затем приносят куда больше этого самого кайфа, да и обходятся дешевле. Впрочем, я не знал, почём девки покупали дурь, у кого, может быть им разбавили её какой-нибудь безвредной травой. Это и был, по сути, первый и последний сознательный, не медицинский контакт с наркотиком. Ещё в студенчестве я знал про одного парня, что он сидел за употребление и распространение наркотиков. Он был приятелем одного моего сокурсника, который даже не окончив иняз, поехал в Афганистан, а потом плавно был зачислен в КГБ, где и существовал безбедно до Перестройки. Но это отдельная история. А тот наркоман отсидел в мордовских лагерях и потом, когда я устроился работать в видеостудию БОПа, я познакомился с его женой, работавшей там же. Мы в 1993 году ездили с ней на выставку в Осло, где в номере гостиницы познакомились ещё ближе. Она рассказывала мне о своих поездках в Мордовию на свидание к мужу-зэку, о том, как он изводил её своей ревностью и вообще о его скверном характере. Уже ближе к 2010 году я встречу её в Петрозаводске случайно где-то на пункте сотовой связи, мы поговорим минут 10, и она сообщит, что муж её “наконец умер”, что у неё “есть друг”, а дочь учится за границей. Вот и все, собственно, мои соприкосновения с миром наркотиков за всю жизнь и шансы на то, что меня эта сфера жизни затронет когда-нибудь непосредственно равны нулю. Косвенно, как переводчик, я несколько раз касался случаев употребления и лёгких и не совсем лёгких наркотиков русскоговорящими подростками Монреаля, видел растерянность и даже отчаяние родителей, привезших детей для лучшей, как им казалось, доли. В эмиграции далеко не всё то, золото, что блестит, пока ты за другим бугром…
Если говорить о сексе, то Россия далеко не та страна, где повсюду встретишь идущие в обнимку парочки. Целующиеся пары, конечно, встречаются на скамейках парков и в других общественных местах, но они весьма немногочисленны. На публичные проявления такого рода в целом смотрят косо. Откровенный разговор о сексе на публике, да и в частной обстановке является табу. Западного культа тела просто не существует здесь. Даже частичная «обнажёнка» напрочь отсутствует в кино или на сцене театра. Один наш русский друг в шутку сказал, что русский человек получает самое большое возбуждение от показа pas de deux [3] в балете. Мужчина в возрасте за сорок вспоминал, какой шок он испытал в 1952 году, когда впервые увидел на выставке современного искусства обнажённую натуру – на картине одного художника была написана полненькая, пышущая здоровьем русская крестьянка, выбежавшая из деревенской бани под танцующие вокруг её розовой плоти снежинки. «Для нашего соцреализма – ухмыльнулся он, – это было ну очень смело!»
Продолжение следует. Вся глава тут: Хедрик Смит. Русские. Глава 7. Молодёжь. (montrealexblog.blogspot.com)
