dorvalois

Карельское ТВ. Часть 4.

ЛИЦЕИСТЫ ИЗ ГОРОДА-ПОБРАТИМА ПЕТРОЗАВОДСКА ЛА РОШЕЛЬ

В 1986 году в Петрозаводск в рамках побратимского обмена приехали школьники из Ла Рошели, ученики лицея имени Жан Доте. Побратимские связи с этим городом на берегу Бискайского залива, где я проведу дней десять в 1991 году были установлены очень давно, с 1973 года, то есть когда я поступил на франко-английское отделение иняза.

В Ла Рошель я мог бы приехать ещё в студенчестве, как отличник, то есть году в 1975–76. Но не поехал. Только после окончания ВУЗа узнал от моего одногруппника Серёжи Бойцова, что моя кандидатура рассматривалась для такой поездки. Ему звонили и про меня расспрашивали. Хотя он и сказал, что говорил тогда только хорошее, могли ведь позвонить и другим, в частности комсомолке-отличнице Бомбиной, которая меня люто ненавидела за недостаточную комсомольскую активность и граничащие с антисоветизмом высказывания.

Да и Бойцов мне мог сказать одно, а звонившим другое. Ведь почему – то он не рассказал об этом звонке тогда, когда мы учились. То-то и оно.

Времена были гнусные, стук стоял сплошной, но я уже тогда относился к этому философски. Когда стал работать на ТВ, то старался не упускать ни одной возможности контактировать с приехавшими из Франции и был на связи с моей учительницей французского Натальей Мельниковой.

Она умерла в 1999 году, когда я уже был в Виннипеге. Но тот приезд французских школьников был самым ярким и запоминающимся. Я не только провёл с ними практически всю неделю, но и запланировал передачу с ПТС в родном педвузе с несколькими репортажами и электронным монтажом, на которые начитал перевод того, что они говорили. Помню, что ярко выступила Наталья Мельникова.

Когда группа сидела в аудитории КГПИ – дело было практически в последний день их пребывания – она обратилась с вопросом типа, мол, не буду спрашивать понравился ли вам визит, а спрошу, жалеете ли вы о том, что приехали. Ответом было, конечно, громогласное “Нет!”

Особенно мы скорешились с Марком Шамбоном. Этот парень стоит чуть слева от меня, держащего микрофон катушечного магнитофона, который я позаимствовал под расписку на радио. Слева от него – Филипп, а совсем слева парень, имени которого я не помню. С Марком мы дурачились после бани на базе отдыха на озере Лососином, выбежав на лёд озера в чём мать родила. Снимал Коля Корпусенко и у его аппарата затуманились линзы объектива после выхода на нулевую температуру из очень тёплого предбанника, но два снимка более – менее получились и я их оставил для вечности, так сказать.

Но вам их пока не покажу, так как не всем исполнилось 18...

В 1991 году, будучи в Париже на обратном пути из Ла-Рошели, я заеду к Марку. Он жил тогда с отцом на частной улице, то есть туда просто так не проедешь – ворота. Марк повозил нас на своём Мерседесе, говорившем приятным женским голосом про неплотно закрытую дверь, например, где-то районе Эйфелевой башни, до которой ехать было совсем недалеко, так что ясно, что жили они в очень фешенебельном районе.

Он очень интересный парень. Его отец – какой-то видный бизнесмен и работал в Африке, где контачил с русскими специалистами, много чего Марку рассказывал об СССР, и 16-летний подросток приехал со знаниями, куда более обширными, чем у большинства его сверстников. В частности, был наслышан о КГБ и спрашивал у Коли, работаю ли на КГБ я, потом спросил то же самое про Наталью Мельникову, а у меня спросил, не связан ли с конторой Коля. В принципе я его понимаю, потому что с его стороны интерес двух взрослых мужиков, один из которых говорил по-французски бегло, а Коля мог уже и на английском изъясниться, к школьникам его возраста был немного странен. Коля, кстати, сумел как-то раз его удивить.

Окно их номера в гостинице Северной на верхнем этаже выходило на Совмин, а здание КГБ на Андропова, тогда ещё, наверное, Дзержинского, тоже было видно. Корпусенко ему сказал, что это за дом. Марк вначале не поверил, потом переспросил у меня, верно ли Коля сказал. Я подтвердил и ответил, что парочка-тройка выпускников иняза там пристроились.

Он и его соотечественники не понимали, что после долгих лет практически полных запретов на общение с иностранцами наедине, без присмотра тех же кэгэбэшников, мы стремились к каждому контакту со «свободным миром».

Впрочем, как я уже говорил не раз, тогда никто, повторяю, никто, не мог быть уверен, что даже и твой лучший друг, жена или любовница не были внештатными добровольными помощниками конторы глубокого бурения.

Мог быть и Коля таким сотрудником. А то, что никого из наших преподов не пустили бы ни в одну поездку в капстрану без того, чтобы они дали подписку доносить обо всех отклонениях от регламента сопровождаемой ими в качестве переводчиков делегации, ну, в это могли поверить только самые тупые.

Когда я пришёл на встречу с ними, арендовав катушечный портативный магнитофон (на снимке выше), Марк спросил, а почему у меня такой древний аппарат, когда уже давно придуманы кассетные диктофоны. Я сказал, что их просто нельзя у нас купить, хотя есть деньги. Он сам предложил посмотреть, сколько он стоит во Франции. Я хотел ему дать рублей 50, но он ответил, что им, вроде, говорили, что они смогут поменять обратно на франки только те деньги, которые были декларированы на таможне, но сказал, что поговорит со всей группой, и они попытаются скинуться, если что. Все действительно скинулись, и я стал счастливым обладателем диктофона Олимпус на мини кассетах. Я не помню кто именно привёз мне его из Ла Рошели, может быть моя преподавательница французского Наталья Мельникова. Ещё я хорошо запомнил, что ребятам очень нравилось Советское шампанское, стоившее по их меркам совсем ничего. Они сказали, что в принципе его не отличить от Моэт и Шандон или Вдовы Клико. Тогда я не пробовал ни того ни другого, но потом попробовал. Да, не отличить. И полусладкое по мне так и лучше будет, чем эти все «брюты».

ПОЕЗДКА В КОСТОМУКШУ

В том же году, в мае, я съездил в командировку в Костомукшу. С целью какую передачу сделать я сказать не могу, так как забыл, скорее всего я продолжал вести строительство, но это совсем неважно. Я помню только, что мы ездили на машине и был сухой закон Горбачёва, поэтому в гостинице мы не могли развлекаться ничем, кроме пива. На снимках ниже я снял всю нашу группу, за исключением кинооператора. Кто в тот раз снимал кино, я даже и не помню. Может быть Грошев, а может и Конанов. На первом фото тот же звукооператор Женя, что был со мной в Малиновой Варакке, он же на портрете справа, потом осветитель без имени разливает пиво, а бутылку в протянутой руке держит водитель. Тоже анонимный. Я бы мог, конечно, связаться с тем же Серёжей Коробовым и спросить, кто есть кто, но меня сейчас это совершенно не интересует.

Зато, когда пошёл в гости к живущему там Вове Глазырину, а он пригласил ещё одного одноклассника сортавальской средней школы номер 1, Сашу Белякова, я хорошо помню, что мы пили коньяк втроём. Он, вроде, продавался без лимита и талонов, стоил больших денег, но не помню сколько. Точно больше десяти рублей. Бутылки нам, понятное дело, было мало и Беляков сбегал ещё за одной, сказав, что-то типа, ну да ладно, разве мы мало зарабатываем? Разумеется, он работал на ГОКе. Где трудился Вова, я не помню. Жили все, конечно, в финских квартирах, за которыми и ехали в этот гиблый край комаров и болот. Исключением был брат моего приятеля Славы Пичугина Валера. Он получил русскую квартиру в блочном доме, а Слава как раз в финском. Я совершенно не помню темы той передачи, которая, очевидно, была выдана по итогам поездки, но по здравому размышлению она должна была касаться строительства. Помню только, что я был в гостях у Ольги Байбородовой, жены Валеры Пичугина, в доме советской постройки. При этом ж/б детали домов должны были возить из Петрозаводска, потому что так называемый советский квартал города выглядел ровно так же, как застройка Кукковки и Древлянки. Интересно, что я не запомнил, а был ли дома Валера. Он мог быть и в отъезде в Сортавала. Благо поезд туда ходил ежедневно, хотя и долго. Мои негативы были датированы маем 1986 года. Кто снимал вот этот, например, кадр моей прогулки по городу, я не помню. Может быть и Вова Глазырин. Ну а тот, что справа, должен быть сделан кем-то из нашей съёмочной группы. Потому что мы должны были обязательно проехать на другой берег озера Контокки на машине.

Очень странно, однако, что я не помню темы. Как правило, все командировки запоминались. Но не эта. Потом, уже в июне и июле, мы ходили на “Одиссее”, что описано у меня в блоге в трёх длинных частях. Но к работе на ТВ это относится в очень малой степени, разве что в том смысле, что кроме меня в плавании было ещё два человека с ТВ – Никулин и Захаров.

В связи с этим вспомнился и такой эпизод. Никулин с Захаровым сняли сюжет про то, как идёт подготовка к морскому походу. Где-то в марте или апреле. Я попал в кадр в старом пальто, купленном ещё в 1970е годы, которое я уже не носил и можно было его потом выбрасывать, заляпав краской. Красил корпус бывшего рыболовного траулера.

Я улыбнулся в кадр и посмотрел сюжет в эфире. Он был сделан хорошо. Но вдруг в редакцию заходит этот лысый хер, которого звали Прокуев, наш председатель. Босс, короче. Едва осведомившись, как идут дела, он стал мне выговаривать, что нехорошо, мол, старший редактор, на такой солидной должности, ведущий Телестружки, а работает маляром. Я ответил, что не понимаю, в чём тут проблема. Лысое чмо спросило ещё раз – не понимаешь? (они же всем тыкали) и, получив отрицательный ответ, ушло. Я так и порывался сказать что-то типа, как мол, наебать меня с квартирой, не сдержав данного мне слова, так это ничего, а когда я в своё свободное время занимаюсь своим хобби, так это несолидно?

Я в принципе уже ничего особенно не боялся. Уволить он меня не сможет, а если б смог, то ветры перемен уже качали вершки системы. Появлялись индивидуальные предприниматели, кооперативы, и я был уверен, что работу найду. Тем более, что ушли его самого, не в последнюю очередь из-за махинаций с «дворянскими гнёздами», где он сгоношил фатерку себе и сыну. Бог не фраер, он умер в 76 лет, в 2004 году, а его сын, 1953 года рождения, тот для кого папа делал квартирку, скончался в 1997. Обо всей этой эпопее читайте в заключительной главе.

СТРОИЛИ ПОМОРСКУЮ ЛОДКУ - КОЧ

В начале июня 1987 года, а если быть точным, 5 июня – на моих негативах была точная дата – на Петрозаводской верфи был сооружён первый коч, и я был приглашён на съёмки вместе с Захаровым и Никулиным. Сделал 4 снимка, то есть, конечно, там, где я на первом снимке со старпомом “Одиссея” Серёгой Железновым, делал кто-то другой, скорее всего Саша, на мой широкоплёночный аппарата и смазал картинку. Ну, как документ сойдёт. Кинокамера Захарова, я, разумеется, ею не снимал, а попросил для позирования или чтобы ему руки освободить для съёмки меня. Саша с этого момента проживёт ещё 11 лет или даже меньше, так как умрёт от больного сердца в 1998 в апреле или мае, когда я уже готов был к отъезду в Канаду, куда и прибыл 23 мая. Смотреть на этот новодел поморской лодки, на которой, якобы, поморы ходили на Шпицберген и в Норвегию, мне было стремно. Там не было даже отдельных кают, само собой гальюна со смывом воды тоже не существовало, нужду справляли, наверное, в ведро, и идти в дальний поход на таком утлом судёнышке меня, например, совсем не привлекало. Я не помню ходили ли в этом году на нём Никулин с Захаровым, только запомнил, что набранный экипаж худо-бедно дошёл, кажется, до Канина носа, скорее всего по большей части на буксире с кем-то, потом все переругались, и часть участников вернулась сухопутным транспортом в Петрозаводск.

Я не могу сказать с какого именно времени Саша Захаров, и до того-то не сильно любивший капитана Дмитриева за то, что у того “десять команд в минуту и все противоположные”, буквально его возненавидел и имени его больше слышать не мог. Но это – тема для отдельного повествования, и я уж точно не хочу быть его рассказчиком. На последних двух снимках справа Захаров что-то снимает, слева – свежеспускаемый на воду «коч». Потом в клубе ПО начнутся какие-то передряги, подсиживания. Однажды у меня попросили мой диктофон, чтобы тайно записать разговор, компрометирующий капитана Дмитриева. Все же знали, что он у меня есть.

Я, помню давал, приходил на собрание, где Витю пытались сместить, но очень быстро мне всё это обрыдло и от клуба ПО я открестился совсем. Уже работая в Петронете, снимал постройку какой-то большой лодки по просьбе Дмитриева.

ЦЕНЗУРА И ЦЕНЗОРЫ

Продолжу про работу на телевидении. Как я говорил, возобновлённая передача “Телестружка” пришлась на финальный период моей работы. Всего я пробыл на Карельском ТВ 9 лет. Практически ровно девять. Пришёл в ноябре 1980, ушёл в декабре 1989. Но года два поработал в обстановке кой-никакой гласности. Вот, что интересно, не помню совсем, были ли ослаблены цензурные строгости с начала, условно, 1986 года. По-моему, даже и нет. Всё так же носили цензорам на подпись тексты, порой радикально отличавшиеся от того, что на самом деле шло в эфир. Всё так же они выборочно смотрели отснятые сюжеты, чтобы ненароком не был снят, например, мост в Сортавала целиком. Якобы стратегический объект, что, конечно, было смешно. И одновременно противно. Потому что то, что было не позволено нам, мелким бычкам, крупным юпитерам, например корреспонденту ТАСС Сене Майстерману, о котором я уже писал, было очень даже разрешено, и мост был снят с самолёта в лучшем виде от начала до конца.

Одним из цензоров был Лео Хусу, он на фото Бори Семенова. Фирменный признак фотографий Боба – нерезкость, царапины и пыль на карточках. О Лео не только я, но и вся наша контора сохранила наилучшие воспоминания. Практически никогда он не придирался к мелочам, не выискивал блох и уж, конечно, я не помню, чтобы когда-либо ходил смотреть отснятое в кинозал. Он был всегда приветлив и с ним было приятно поговорить вообще за жизнь. Возможно, такой либерализм этого цензора объяснялся тем, что до этого он работал то ли инструктором, то ли ещё кем в обкоме партии и его за что-то понизили. Может быть и за пьянку, сейчас не вспомнить, да и неважно. То есть он мог считать это понижение временным, а карьеру в качестве цензора делать не собирался. А может быть просто досиживал до пенсии, ведь ему было уже за 50 во время моей работы на ТВ, а в Карелии мужчины уходили тогда на покой в 55 лет. Потом, уже в 1990-е, может и во второй половине их, я встретил его где-то на проспекте Маркса, и мы немного поболтали. Тогда он уже точно был пенсионером, но не расставался с папироской, и я думаю, что его уже нет среди нас. В Интернете его следов нет. Цензоров всего было несколько, может быть числом до пяти человек, из тех, что ходили к нам, но я никого не помню из других совершенно. А вот второго, Суло Ниеми, я хорошо запомнил.

Мой примерно ровесник, он был из той “золотой молодёжи” Петрозаводска, его папа был то ли директором музея Кижи, то ли замом его, что, благодаря поездкам к родственникам в “финку” (тогда так не говорили, правда), был всегда прикинут по-западному. Мы с ним были на “ты” и даже довелось нам выпивать, один раз правда всего. Но вида, что меня помнит, он никогда не подавал, был всегда угрюм (никогда так не улыбался, как на фото из его ВК) и скидки не давал никому, может быть его приятелю Сергею Спиридонову только, но этого я не знаю. У Суло была устойчивая репутация самого придирчивого цензора. Получилось любопытно, я ещё только в июне 2009 года завёл свой блог в Живом Журнале, и в октябре того же года опубликовал там пост про цензуру в СССР, с эпиграфом из книги Хедрика Смита “Русские”, где, среди прочего упомянул его и Лео, правда я почему-то Хусу запомнил, как Виктора. Суло внезапно, видимо найдя своё имя в поисковике, завёл специально для этого случая ЖЖ и прислал комментарий. Я ответил, мы обменялись комментариями, всего их было штук шесть. В всех его комментах сквозила обида за “славную профессию цензора”. Я оставил только один, самый большой его коммент. Честно говоря, для меня было неожиданно, что он мужественно не признал, что да, занимался я делом плохим, грязным даже, можно сказать, но, было, мол такое время, ты тоже с экрана цитировал Брежнева и решения съездов КПСС. Я бы понял. Но такую позицию я принять не мог и спросил: “В чём дело, Суло? Что, правда глаза колет? Я задел твою нежную душу?”. Вот его ответ тех времен.

Да нет, Саша, нежную душу задел не очень сильно и правда глаза колет не очень, тем более, что это не вся правда и не все правда. Просто это было несколько неожиданно для меня. Я тоже никогда не имел ничего против тебя, да и, как мне кажется, “ничего плохого” тебе не сделал, и даже думал всегда, что могу не только обращаться к тебе на ты. То, что в твоем рассказе не все полностью соответствует действительности, я комментировать не буду. В том числе, то, что касается меня лично. Отмечу только, что первым учеником быть никогда не стремился. Все гораздо проще – выполнял свою тогдашнюю работу. Тем более, что за каждую ошибку нас наказывали морально и материально. А цензоры за свою неблагодарную работу (о чем свидетельствует и предвзятые “отзывы коллег”, и существовавшие “в комитете” мнения) много не получали. Извини, что побеспокоил. Наверное, каждый останется при своем мнении. Спорить и доказывать что-то, по всей видимости, бесполезно.

Я бы, конечно, наплевал и забыл, что мне до этого Суло, который давно для меня канул в Лету? Но, помню, решил посмотреть его профили в соцсетях, благо он есть и в контакте и в Фейсбуке, где много его фото, сильно постаревшего и растолстевшего. И реакция его, такая нервная, стала абсолютно понятной. В Тампере, где он обосновался, Суло возглавляет какой-то, видать шибко патриотический “Русский клуб” и, понятное дело, не хотел бы, чтобы о его бесславном прошлом народ знал. А для меня правда всегда была дороже. Ведь мог же он не свирепствовать в своё время? Мог. Ведь делал же это тот же Лео. Все мы старались нести материалы на подпись этому последнему, когда это было возможно, а не Суло, и помрежи “Экрана Дня”, например, так и говорили: “Опять этот Ниеми – будет долго читать, придираться, вымарывать”. Так что ты прав, Суло Ниеми, нельзя доказать, что чёрное – это белое. Работу, сознавая её безнравственность, можно было и сменить. Тем более что с финским языком в Карелии устроиться можно было всегда. Просто местечко было тёплое, хлебное, ответственности – почти никакой. Про материальные и моральные (какая вообще может у коммуняк мораль быть, ты о чём?) не надо мне сказок рассказывать. За премии ты работал. Чем больше ты нашёл огрехов у редактора, тем выше премия. Небось и коммунякой был, недаром этот финский “Русский клуб” такой тоской проникнут к СССР. Да, и что ещё было гнусненького в таких людях, как Суло, так это то, что они наверняка помечали каждую твою ошибку, делали куда-то отчёт, скорее всего в КГБ, и, если огрехов накапливалось много, ты, как корреспондент или редактор, попадал уже в разряд неблагонадёжных. При пожелании поехать, например, по журналистской путёвке, в ту же Финляндию, мог получить отказ, который тебе, к тому же, никогда бы не обосновали. Так что антагонизм с такими личностями, особенно с теми, кто не признал, что работа была грязной, неприязнь к ним, у меня сидит глубоко. Любопытно было и то, что прочитать полный перечень того, что запрещено к показу или проговариванию на радио и ТВ было нельзя нигде. О, нет, такие инструкции существовали и составляли целые тома, только хранились они в распоряжении цензоров в их сейфах, а перед нами, редакторами, они периодически выступали и рассказывали о том, чего говорить нельзя, причём даже не называли документа, на который они ссылались. Было нельзя и всё. Точка без запятой. А нельзя было очень и очень много, причём логикой, почему именно это упоминать запрещено, было не объяснить, да никто и не снисходил до объяснений. Запрещалось говорить об уровне преступности и количестве арестов, о численности бродяг и попрошаек, наркоманов, заболевших холерой, чумой и другими болезнями, в числе которых был хронический алкоголизм. Нельзя было давать сведения об уровне отравлений на вредных производствах ни об уровне профессиональных заболеваний. Запрету подвергалась информация о погибших в катастрофах, кораблекрушениях и пожарах. Нельзя было в деталях писать о последствиях землетрясений, наводнений, цунами и других природных катастроф. Секретом была информация о продолжительности сборов спортсменов, об их зарплате, о стоимости призов, которые им выплачивались за рекорды и многое многое другое. В открытой советской прессе невозможно было найти информацию по всему совку о том, сколько народу живёт в коммуналках и сколько меняет работу с одной на другую и что это за работы, на которых велика текучесть кадров, о том, насколько успешны женщины в своей карьере, кто выезжает за границу, социальный состав студентов ВУЗов, не говоря уже, само собой, о настоящей покупательной способности зарплат советской номенклатуры, включая премии, награды, единовременные выплаты, пайки и прочее. Ну и фиг было найти сравнительную картину уровня жизни в разных частях СССР, о сравнении доступности медицины в сельской местности и в городе или даже процент находящихся в больницах, в санаториях, в льготных отпусках. Ни звука не было слышно об отношении национальных меньшинств к русским и русским к ним, что, однако, очень хорошо отражалось в анекдотах про чукчей, например. Как и везде в России во все времена, суровость законов компенсировалась необязательностью их исполнения. Когда, к примеру, я давал цензорам расшифровку уже записанной передачи, я чётко знал, что вырезать из неё ничего нельзя – передача записывалась на огромные бобины на ленту шириной в пять или больше сантиметров, и если у тебя не был заказан «электронный монтаж», что сильно удорожало процесс, то всё, что записано, должно было идти в эфир, поэтому более – менее умный редактор просто не включал в расшифровку фрагменты, могущие вызвать внимание цензора, и в эфир “крамола”, если была, шла в полный рост. Другое дело, что передачи мало кто смотрел – это было большим плюсом в нашей работе. Деньги-то мы за неё всё равно получали. Иногда, впрочем, случались скандалы. Цензор читал, находил крамолу и высказывал желание посмотреть запись. Если его не устраивало, то передачу могли снять с эфира, уже объявленного в программе, что было исключительным случаем и стоило редактору, который отвечал всегда за всё, больших неприятностей. У меня было несколько случаев с отснятыми на киноплёнку сюжетами, которые не понравились цензору, но их можно было изменить без особых затрат, но, чтобы с уже записанной передачей – такого не было. Только несколько лет спустя, уже в Перестройку, перечень этих документов стал доступен. Но это уже мало кому было интересно, кроме историков, препарировавших труп СССР. Я привожу только две страницы этого “Перечня запрещенных сведений”, а все 180 страниц доступны в формате ПДФ по вот этой ссылке:

Главлит. Перечень сведений, запрещённых к опубликованию 1976.pdf