dorvalois

Я хорошо помню, как стоял в начале 2000 гда в книжном магазине Виннипега и листал его только что появившуюся книгу. Там уже было написано про Путина, которого мало кто знал. Я тогда обустраивался в новом для меня мире и мало интересовался политикой страны исхода. Приехав в 2004 году я страну не узнал. Она стала НАМНОГО лучше.

Учитывая близость британско-американских “особых отношений”, Центр неизбежно заподозрил, что некоторые советники президента симпатизируют предполагаемым антисоветским заговорам Черчилля. 1 Подозрения в отношении самого Рузвельта, однако, никогда не были столь интенсивными, как в отношении первого. Центр также не создавал теорий заговора в отношении своих американских агентов, таких же абсурдных, как теория о “кембриджской пятерке”. Возможно, потому что НКВД проник в УСС с момента его основания, он был менее склонен верить в то, что американская разведка создала систему обмана, сравнимую с предполагаемым использованием “пятерки” британцами.

Помощь Компартии США в операции по убийству Троцкого в сочетании с энтузиазмом, с которым она “разоблачала и отсеивала шпионов и предателей ” 2 , казалось, делала ее подпольную секцию надежным местом для вербовки.

Регулярные контакты Василия Зарубина (фото) с лидером компартии США Эрлом Браудером, несомненно, убедили его в надежности тех тайных членов партии, которые согласились предоставить секретную разведывательную информацию.

Однако к весне 1943 года Центр начал беспокоиться о безопасности своей большой и расширяющейся американской агентурной сети. Зарубин становился все более неосторожным как на встречах с партийными лидерами, так и при организации выплаты им секретных субсидий из Москвы.

В одном из досье, отмеченном Митрохиным, цензурно записано: “Без согласования с ЦК Зарубин грубо нарушал правила конспирации”. В одном случае Браудер попросил Зарубина лично передать советские деньги коммунистической подпольной организации в Чикаго; из досье КГБ следует, что тот согласился. В другой раз, в апреле 1943 года, Зарубин отправился в Калифорнию на секретную встречу со Стивом Нельсоном, который руководил секретной контрольной комиссией по поиску информаторов и шпионов в калифорнийском отделении компартии, но не смог найти дом Нельсона. Только во время второго визита ему удалось доставить деньги. Однако в этот раз встреча прослушивалась ФБР, которое установило в доме Нельсона подслушивающие устройства. 3 Советскому послу в Вашингтоне не кто иной, как советник Рузвельта Гарри Хопкинс, конфиденциально сообщил, что один из сотрудников его посольства был замечен в передаче денег коммунисту в Калифорнии. 4

Хотя Зарубин стал несколько более осмотрительным после этого “дружеского предупреждения”, его прикрытие было обнаружено. Худшее было еще впереди. Четыре месяца спустя на Зарубина тайно донес в ФБР Василий Миронов, старший офицер нью-йоркской резидентуры, который ранее безуспешно ходатайствовал перед Центром об отзыве Зарубина. 5 В необычном анонимном письме Гуверу от 7 августа 1943 года Миронов назвал Зарубина и еще десять ведущих сотрудников резидентур, работавших в США под дипломатическим прикрытием, включая его самого, офицерами советской разведки.

Он также сообщил, что Браудер был тесно связан с советским шпионажем, и назвал советским агентом голливудского продюсера Бориса Морроса (кодовое имя МОРОЗ – фото). Мотивы Миронова отчасти проистекали из личной неприязни к самому Зарубину. Он сказал Гуверу, говоря о себе в третьем лице, что Зарубин и Миронов “оба ненавидят друг друга”. Миронова также, по-видимому, мучило чувство вины за его участие в расправе НКВД над польским офицерским корпусом в 1940 году. Зарубин, сказал он Гуверу, “допрашивал и расстреливал поляков в Козельске, Миронов – в Старобельске”. (В действительности, хотя Зарубин и допрашивал некоторых польских офицеров, он, похоже, не принимал непосредственного участия в их расстреле). Но в письме Миронова есть и явные признаки если не психического расстройства, то, по крайней мере, параноидального мышления, порожденного террором. Он обвинил Зарубина в том, что тот является японским агентом, а его жену – в работе на Германию, и сделал причудливое заключение: “Если вы докажете Миронову, что З. работает на немцев и японцев, он немедленно расстреляет его без суда и следствия, так как он тоже занимает очень высокий пост в НКВД”. 6

К тому времени, когда чрезвычайный донос Миронова достиг ФБР, Зарубин переехал из Нью-Йорка в Вашингтон – вероятно, этот шаг был вызван постоянным ростом количества разведданных всех видов в администрации Рузвельта. Как старший офицер НКВД в США, Зарубин сохранил в Вашингтоне общий контроль над резидентурами в Нью-Йорке и Сан-Франциско, ответственность за связь с главой КПСС Браудером и главой нелегальной резидентуры Ахмеровым, а также прямой контроль над некоторыми из своих любимых агентов, среди которых были французский политик Пьер Кот и сотрудник британской разведки Седрик Белфрадж, которого он получил от Голоса. 7

Начало эксгумаций Катынского захоронения

Однако после того, как его прикрытие было раскрыто, Зарубину стало плохо жить в Вашингтоне. Один из самых унизительных моментов произошел на ужине для сотрудников советского посольства, который в начале 1944 года дал губернатор Луизианы Сэм Хьюстон Джонс. 8 После ужина, когда гости небольшими группами бродили по дому губернатора, одна дама, которая, по-видимому, знала, что Зарубин был старшим офицером НКГБ, повернулась к нему и сказала: “Присаживайтесь, генерал!”. Зарубин, не отличавшийся ни выдержкой, ни чувством юмора, сел, но резко ответил: “Я не генерал!”. Другой гость, представившийся офицером военной разведки, похвалил даму за ее осведомленность. Затем он еще больше смутил Зарубина, спросив его мнение о массовом убийстве 16 000 польских офицеров, тела некоторых из которых были эксгумированы в Катынском лесу. Зарубин ответил, что немецкие утверждения о том, что офицеры были расстреляны НКВД (а это действительно так), были провокацией, направленной на то, чтобы посеять раздор внутри Великого союза, и она может обмануть только наивных. 9

Впоследствии Зарубин пытался убедить Центр, что его унизительная потеря прикрытия была вызвана не его собственной неосмотрительностью, а тем, что американцы каким-то образом обнаружили, что он допрашивал заключенных польских офицеров в Козельске. Центр остался этим не доволен. В письме в Центральный комитет Управление кадров НКГБ сообщило, что период его пребывания в США был отмечен рядом промахов. 10 Миронов незадолго до этого сообщил о Зарубине Гуверу, а теперь, похоже, написал Сталину, обвинив Зарубина в контактах с ФБР. 11 Летом 1944 года и Зарубин, и Миронов были отозваны в Москву. Анатолий Горский, который до этого несколько месяцев проживал в Лондоне, сменил Зарубина в Вашингтоне. 12

Вернувшись в Москву, Зарубин быстро сумел восстановить свое положение за счет Миронова и был назначен заместителем начальника внешней разведки. К тому времени, когда три года спустя он вышел на пенсию, якобы по состоянию здоровья, ему удалось приписать себе большую часть заслуг за выдающиеся разведданные военного времени, полученные из США, и он был награжден двумя орденами Ленина, двумя орденами Красного Знамени, одним орденом Красной Звезды и многочисленными медалями. 13 Миронов, напротив, вскоре после возвращения в Москву был приговорен к пяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере, вероятно, за ложные обвинения против Зарубина. В 1945 году он пытался тайно передать из тюрьмы в посольство США в Москве информацию о массовых убийствах польских офицеров НКВД, аналогичную той, которую, в тайне от Центра, он отправил в ФБР двумя годами ранее. В этот раз Миронов был пойман с поличным, подвергнут повторному суду и расстрелян. 14

Даже после отзыва Зарубина и Миронова в американских резидентурах продолжались вражда и доносы.

Как и в случае со странными обвинениями Миронова, некоторые из них имели почти сюрреалистический характер.

В августе 1944 года вновь назначенный резидент в Сан-Франциско Григорий Павлович Каспаров (фото) телеграфировал в Центр злостный донос на резидента в Мехико Льва Тарасова, который, по его словам, провалил попытки освободить убийцу Троцкого, Рамона Меркадера, и вел “роскошный образ жизни”.

Помимо того, что Тарасов снимал дом с территорией и нанимал двух слуг в дополнение к выделенному ему штату, он якобы слишком много времени уделял разведению попугаев, домашней птицы и других пернатых. 15 О судьбе разоблаченных попугаев Тарасова ничего не известно.

Разногласия были и в Нью-Йорке, где неопытный 28-летний Степан Апресян (МАЙ) был назначен резидентом в начале 1944 года, несмотря на то, что он никогда ранее не выезжал за пределы Советского Союза.

Его назначение вызвало резкое недовольство его гораздо более опытного заместителя Роланда Аббиата (псевдоним “Владимир Правдин”, кодовое имя СЕРГЕЙ), в чьи предыдущие задания входила ликвидация перебежчика Игнаса Порецкого.

Работая под прикрытием в качестве шефа бюро ТАСС в Нью-Йорке, Аббиат разбирался в американских условиях гораздо лучше Апресяна, но его карьеру по-прежнему сдерживало то, что, хотя он родился в Санкт-Петербурге в 1902 году, его родители были французами и вернулись во Францию в 1920 году. Аббиат вернулся вместе с ними и жил во Франции до своей вербовки в ОГПУ в качестве нелегала в 1932 году. 16

В качестве временной меры, призванной компенсировать очевидную некомпетентность Апресяна, осенью 1944 года Центр предоставил Аббиат практически равный с Апресяном статус в управлении резидентурой. В ответ Аббиат телеграфировал в Москву язвительные нападки на Апресяна, которого он осудил как “неспособного справиться с поставленными перед ним задачами” или завоевать уважение своих сотрудников:

МАЙ [Апресян] совершенно не умеет общаться с людьми, часто проявляет себя излишне резким и склонным к ворчанию, слишком редко находит время для беседы с ними. Иногда наши оперативные работники … не могут получить от него ответ на срочный вопрос по несколько дней подряд… Работник, не имеющий опыта работы за рубежом, не может самостоятельно справиться с работой по руководству TYRE OFFICE [резиденция в Нью-Йорке]”.

Аббиат явно подразумевал, что реальная ответственность лежит на Центре за назначение такого явно неподходящего и неквалифицированного резидента. 17 Гражданская война между резидентом и его заместителем продолжалась чуть больше года, прежде чем закончилась победой Аббиата. В марте 1945 года Апресян был переведен в Сан-Франциско, а Аббиат остался резидентом в Нью-Йорке. 18

В ТО ВРЕМЯ КАК летом 1944 года резидентуры в Вашингтоне и Нью-Йорке переживали некоторые потрясения, в Лондон возвращалось здравомыслие. С “Великолепной пятерки” были официально сняты все подозрения в том, что они являются двойными агентами, контролируемыми британцами.

29 июня Центр сообщил лондонской резидентуре, возглавляемую в то время Константином Михайловичем Кукиным (кодовое имя ИГОРЬ – фото),19 что недавно предоставленные Филби важные документы СИС были в значительной степени подтверждены материалами из “других источников” (некоторые, вероятно, из американского ОСС, с которым СИС обменивалась многими строго секретными отчетами): 20 “Это серьезное подтверждение честности агента S[ÖHNCHEN] в его работе с нами, обязывающее нас пересмотреть наше отношение к нему и всей группе”. Теперь стало ясно, признал Центр, что разведданные, полученные от “пятерки”, “имеют большую ценность”, и контакт с ними должен поддерживаться любой ценой: От нашего имени выражаем большую благодарность агенту S[ÖHNCHEN] за его работу… Если вы найдете это удобным и возможным, предложите ему самым тактичным образом премию в 100 фунтов или сделайте ему подарок равной стоимости”. После шести лет, в течение которых его феноменальная работа в качестве агента проникновения часто недооценивалась, игнорировалась или вызывала подозрения Центра, Филби был почти до слёз благодарен за давно назревшее признание его заслуг. “За все десятилетие работы, – написал он в Москву, – я никогда не был так глубоко тронут, как сейчас, вашим подарком и не менее глубоко взволнован вашим сообщением [с выражением благодарности]”. 21

Среди разведданных, которые восстановили веру Центра в Филби, были его доклады, начиная с начала 1944 года, о создании в СИС нового отдела IX “для изучения прошлых материалов о советской и коммунистической деятельности”. По настоянию своего нового начальника, Бориса Крётеншильда (псевдоним Кротов, кодовое имя КРЕЧИН – фото), Филби в конце года удалось возглавить расширенный Отдел IX с полномочиями “сбора и интерпретации информации, касающейся советского и коммунистического шпионажа и подрывной деятельности во всех частях мира за пределами британской территории”. Как позже писал один из его коллег по СИС Роберт Сесил, “Филби одним махом … обеспечил, чтобы все послевоенные усилия по противодействию коммунистическому шпионажу стали известны в Кремле”. История шпионажа знает мало, если вообще знает, сопоставимых мастерских ударов”. 22

Примерно в то же время, когда Филби получил свой подарок, Кэрнкросс (фото) был запоздало вознагражден за свой вклад в эпическую советскую победу под Курском. Крёттеншильд сообщил ему, что он награжден одной из высших советских наград – орденом Красного Знамени. Он открыл коробку с бархатной обивкой, достал орден и передал его в руки Кэрнкросса. Крёттеншильд доложил в Центр, что Кэрнкросс был заметно воодушевлен наградой, хотя ему было велено передать ее на хранение в Москву. 23 Однако награда пришла слишком поздно, чтобы достичь своего полного эффекта. Летом 1943 года, измученный постоянными поездками на машине в Лондон, чтобы передать Горскому расшифровки ULTRA, и, вероятно, обескураженный тем, что Горский его не оценил, Кэрнкросс покинул Блетчли-Парк. Хотя ему удалось получить работу в СИС, сначала в отделе V (контрразведка), а затем в отделе I (политическая разведка), его значение в глазах Центра теперь было явно ниже, чем у Филби. 24 В отличие от Филби, Кэрнкросс не очень хорошо ладил со своими коллегами по СИС. Руководитель I отдела Дэвид Футман считал его “странным задиристым человеком”. 25

Воодушевленные новой оценкой их талантов Центром, другие члены “пятерки” – Маклин, Берджесс и Блант – стали работать еще продуктивнее, чем прежде.

Весной 1944 года Маклин (фото выше) был направлен в посольство в Вашингтоне, где его вскоре повысили до первого секретаря. Его рвение быстро стало очевидным. По словам одного из его коллег, “ни одна задача не была для него слишком трудной, ни один день – слишком долгим. Он приобрел репутацию человека, который всегда возьмет на себя запутанный клубок от коллеги, который болел, или уходил в отпуск, или просто был менее рьяным”. Самой деликатной и, по мнению НКГБ, вероятно, самой важной областью политики, в которую Маклину удалось включиться к началу 1945 года, было англо-американское сотрудничество в создании атомной бомбы. 26

Гай Берджесс в 1935 году

Берджесс увеличил свою полезность для НКГБ, получив работу в отделе прессы Министерства иностранных дел вскоре после того, как Маклин был направлен в Вашингтон. Не сомневаясь, что ему необходим доступ к широкому кругу материалов, чтобы быть адекватно информированным для пресс-брифингов, Берджесс регулярно наполнял большой комод документами МИД, некоторые из которых были строго засекречены, и относил их в НКГБ для фотографирования. Однако этот комод едва не стал его погибелью. На встрече с Крёттеншильдом к Бёрджессу подошел полицейский патруль, который заподозрил, что в сумке находятся краденые вещи. Убедившись в том, что в сумке только бумаги, патруль извинился и продолжил свой путь. Хотя впоследствии Берджесс, возможно, использовал сумку, которая меньше напоминала сумку вора-домушника, на его продуктивность это не повлияло. Согласно одному из досье, изученных Митрохиным, из документов Министерства иностранных дел, предоставленных Берджессом за первые шесть месяцев 1945 года, 389 были под грифом “совершенно секретно”. 27

Производительность труда Бланта (фото) также была огромной. Помимо предоставления разведывательной информации из МИ-5, он продолжал руководить Лео Лонгом в военной разведке, а в решающие месяцы перед Днем Д получил доступ в Верховный штаб союзных экспедиционных сил (SHAEF), расположенный недалеко от штаб-квартиры МИ-5. 28 Частью вклада Бланта в операции НКГБ в Лондоне было информирование резидентуры о характере и масштабах слежки МИ-5. Разведданные, которые он предоставил в 1945 году, показали, что МИ-5 обнаружила, что его современник по Кембриджу Джеймс Клугманн был коммунистическим шпионом. В 1942 году Клугманн вступил в югославский отдел SOE в Каире, где его ум, обаяние и свободное владение сербохорватским языком обеспечили ему влияние, совершенно непропорциональное его относительно младшему званию (которое в конечном итоге выросло до майора). Помимо инструктажа офицеров союзников, предназначенных для засылки в Югославию, он также информировал НКГБ о британской политике и секретных операциях. В обоих случаях он стремился отстаивать интересы коммунистических партизан Тито перед роялистскими четниками Михайловича. В течение четырех месяцев в 1945 году он служил в Югославии в составе британской военной миссии при войсках Тито. Блант смог предупредить Крётеншильда о том, что прослушивающие устройства МИ-5 в штаб-квартире Британской коммунистической партии на Кинг-стрит в Лондоне записали разговор, в котором Клугманн хвастался тем, что тайно передавал секретную информацию югославским коммунистам. 29

ИСКЛЮЧАЯ “пятерку”, потенциально самым важным советским шпионом в Великобритании был физик-ядерщик Клаус Фукс (фото), завербованный ГРУ в конце 1941 года. 30 Когда в конце 1943 года Фукс отправился в Соединенные Штаты в составе британской группы, отобранной для участия в проекте MANHATTAN, он, хотя и не осознавал этого, был переведен из ГРУ под контроль НКГБ и получил кодовое имя REST (позднее измененное на ЧАРЛЬЗ). 31 Ранее в 1943 году Центр проинструктировал свои резидентуры в Великобритании и США, что “мозговые центры [научно-исследовательские учреждения] должны находиться под нашей юрисдикцией”. Не в первый раз ГРУ было вынуждено уступить требованиям своего более могущественного “соседа”. 32 В 1944 году Мелита Норвуд, долгое время работавшая советским агентом в Британской ассоциации цветных металлов, прекратила контакты с СОНЕЙ из ГРУ и получила контролера НКГБ. 33 В марте 1945 года, после того как ее работодатель выиграл контракт по проекту TUBE ALLOYS, Норвуд получила доступ к документам атомной разведки 34 , которые Центр охарактеризовал как “представляющие большой интерес и ценный вклад в развитие работ в этой области”. Ей было приказано ничего не говорить мужу о своей шпионской работе и, в частности, не давать никаких намеков на ее участие в атомной разведке. 35

Атомная разведка из Лондона и американских резидентур не только дополняла, но и дублировала одна другую. По словам Владимира Барковского, руководителя отдела науки и техники в лондонской резидентуре, “в США мы получали информацию о том, как была сделана бомба, а в Великобритании – о том, что было сделано, так что вместе [разведка двух стран] охватывала всю проблему”. 36

5 февраля 1944 года Фукс провел свою первую встречу в нью-йоркском Ист-Сайде с контролером НКГБ Гарри Голдом (под кодовыми именами ГУСЬ и AРНO), промышленным химиком, родившимся в Швейцарии от русских родителей. 37 Фуксу было велено назвать себя, держа в руке теннисный мяч, и искать человека, который надел одну пару перчаток и несет другую. 38 Голд, представившийся как “Рэймонд”, доложил Леониду Квасникову, руководителю научно-технического отдела нью-йоркской резидентуры (позже известной как “Линия X”), что Фукс “встретил его приветливо, но поначалу был довольно осторожен”. Фукс позже, после своего ареста в 1949 году, утверждал, что во время их встреч “отношение “Рэймонда” всегда было позицией подчиненного”. Голд признался после собственного ареста ФБР, что был потрясен необычными разведданными, которые предоставил Фукс, и нашел идею атомной бомбы “настолько пугающей, что единственное, что я мог сделать, это засунуть ее как можно дальше на задворки сознания и просто не думать об этом вопросе вообще”. 40

25 июля 1944 года нью-йоркская резидентура телеграфировала в Центр: “Почти полгода контактов, установленных с РЕСТОМ [Фуксом], продемонстрировали ценность его работы для нас”. Она просила разрешения выплатить ему “вознаграждение” в размере 500 долларов. Центр согласился, но, прежде чем деньги были переданы, Фукс исчез. 41

Прошло более трех месяцев, прежде чем Голд (фото) узнал, что Фукс был направлен в Лос-Аламос, и он не возобновлял с ним контакт, пока Фукс не вернулся на восточное побережье в отпуск в феврале 1945 года. 42

В 1944 году обязанности Квасникова были расширены: он получил новую должность резидента по науке и технике для всех Соединенных Штатов – определенный признак растущего приоритета атомного шпионажа. 43 В конце 1944 года Квасников смог сообщить Центру, что, помимо Фукса, в Лос-Аламосе работают еще два потенциальных шпиона.

Первый, Дэвид Грингласс, был завербован через группу агентов S&T, которой руководил Юлиус Розенберг (фото) (кодовое название последовательно AНТЕННА и ЛИБЕРАЛ), 26-летний нью-йоркский коммунист с научной степенью в области электротехники.

Как и Фукс, члены окружения Розенберга, в которое входила его жена Этель (фото), летом были вознаграждены денежными премиями.

Группа добывала так много секретных документов для фотографирования в квартире Квасникова, что у нью-йоркской резидентуры стало не хватать пленки.

Резидентура сообщила, что Розенберг получает от своих агентов так много разведывательной информации, что ему трудно с ней справиться: “Мы боимся, что ЛИБЕРАЛ выйдет из строя от переутомления”. 44

В ноябре 1944 года Квасников сообщил Центру, что сестра Этель Розенберг, Рут Грингласс (кодовое имя WASP), согласилась обратиться к своему мужу, который работал механиком в Лос-Аламосе. 45

“Я был молод, глуп и незрел, – говорил позднее Дэвид Грингласс (кодовые имена ШМЕЛЬ и КАЛИБР), – но я был хорошим коммунистом”.

Сталин и советское руководство, по его мнению, были “действительно гениями, каждый из них”.

“Да крепнет мощь Советского Союза и да будет изобильна жизнь его народов!”.

“Моя дорогая, – писал Грингласс своей жене (фото), – я, конечно, буду рад принять участие в общественном проекте [шпионаже], который задумали Юлий и его друзья [русские]”. 46

В ноябре 1944 года газета New York residency также сообщила о том, что блестящий девятнадцатилетний физик из Гарварда Теодор Элвин (“Тед”) Холл, работавший в то время в Лос-Аламосе, выразил готовность к сотрудничеству.

Помимо того, что его вдохновлял мифологический образ советского рабоче-крестьянского государства, который был символом веры для большинства идейных советских агентов, Холл (фото) убедил себя в том, что американская ядерная монополия будет угрожать миру в послевоенном мире.

Таким образом, передача секретов проекта Манхэттен в Москву была способом “помочь всему миру”, а также Советскому Союзу.

Как самому молодому из “атомных шпионов” Холлу дали соответствующее, пусть и прозрачное, кодовое имя MЛАД.

Хотя он был всего на год старше, его сокурсник по Гарварду, который первым свел Холла с НКГБ, Савиль Савой Сакс (фото), получил кодовое имя СТАР (“сокр. Старый”). 47 Сам Холл впоследствии стал, вероятно, самым молодым крупным шпионом двадцатого века.

ПРОНИКНОВЕНИЕ в Лос-Аламос было частью более общего всплеска сбора советских разведданных в США в последние два года войны, когда агенты НКГБ, воодушевленные неумолимым продвижением Красной Армии к Берлину и открытием второго фронта, предвкушали славную победу над фашизмом. Количество рулонов микрофильмов, отправленных нелегальной резидентурой Ахмерова в Москву через Нью-Йорк, выросло с 211 в 1943 году до 600 в 1944 году и 1 896 в 1945 году. 48 Однако Центру было трудно поверить, что шпионаж в Соединенных Штатах действительно может быть таким простым. В 1944-5 годах НКГБ все больше беспокоился о безопасности своих американских операций и стремился поставить их под более прямой контроль. 49

Среди главных причин беспокойства была привычка Элизабет Бентли (фото) общаться с агентами, для которых она выполняла функции курьера.

Когда контролер и любовник Бентли, Яков Голос, умер от внезапного сердечного приступа в День благодарения 1943 года, Ахмеров решил обойтись без курьера и выступить в роли ее нового контролера.

Первые впечатления Бентли были о модно одетом “бойком мужчине лет тридцати” с экспансивными манерами.

(На самом деле Ахмерову было сорок два года).

Однако вскоре она поняла, что “несмотря на поверхностную внешность беззаботного балагура, он обладал жестким характером”. 50

В течение следующих шести месяцев, хотя Бентли продолжала выполнять функции курьера для группы Сильвермастера в Вашингтоне, она чувствовала на себе все большее давление.

Вся глава

Архив Митрохина. ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ПОБЕДА. (montrealexblog.blogspot.com)