dorvalois

С отступлениями переводчика.

НОСТАЛЬГИЯ ПО СИЛЬНОМУ ХОЗЯИНУ

Русские славны тем самым, за что иностранцы их бранили – за слепую и безграничную преданность воле монарха даже когда тот в своих безумнейших порывах топтал ногами все законы справедливости и человечности.

Николай Карамзин, русский историк XIX века.

Картинка, открывшаяся по поиску “гид интуриста”. Опубликована в статье под названием «Интурист»: самые красивые гиды, самые лучшие отели и кураторы из КГБ”.

«Что изменилось для вас теперь, когда у Америки новый президент?», – спросила меня в Киеве пытливая гид Интуриста, когда стало известно, что Ричард Никсон был вынужден оставить пост из-за уотергейтского скандала.

«Раньше у нас был нечестный президент, а теперь – честный. – ответил я. Разница большая».

«Нет, я имею в виду лично для вас, как журналиста. – настаивала она. – Теперь, когда президент сменился, вас отзовут в Америку?

Вначале я не понял хода её мыслей, но, когда мы разговорились, до меня дошло. Эта хорошо образованная молодая женщина, говорившая по-английски, исходила из советского опыта. Она знала, что старший вашингтонский корреспондент «Правды» обязательно должен быть коммунистом, отобранным партией и пользующийся её доверием. Поэтому она предположила, что заведующий редакцией «Нью Йорк Таймс», которую многие советские коллеги считают точным соответствием газеты «Правда», должен иметь связи в Белом доме Никсона. И, поскольку фракция Никсона только что осталась не у дел, то я тоже должен быть в незавидном положении.

«Нет. – ответил я, когда мы прошли Мариинский дворец, в котором Никсон останавливался во время визита в Киев в 1972 году. – Мы не имеем ни малейшего отношения к правительству, совершенно никакого».

«А кто же вам оплачивает командировку в Советский Союз?» – допытывалась она.

«Моя газета, «Нью Йорк Таймс», оплачивает мои расходы» – ответил я.

«Не правительство?»

«Нет. «Нью Йорк Таймс» не является государственным органом, более того, в деле Уотергейта «Таймс» была против Никсона. Мы призывали к его отставке. Мы – независимая газета. У нас в Америке нет правительственных и партийных газет, в отличие от «Правды», которая принадлежит руководству компартии».

Несмотря на то, что этот разговор происходил уже после того, как пик Уотергейтского скандала, о котором моя молодая собеседница хотела узнать, миновал, она посмотрела на меня с недоверием.

Попытавшись было начать спорить с моими комментариями по поводу американской прессы, она потом остановилась на половине предложения, покачала головой, и оставила эту тему, очевидно сочтя её безнадёжной.

Уотергейт был чем-то таким, чего русские так никогда и не поняли.

Что дело не заключалось во взломе, подслушивании и прикрытии. Эту часть они усвоили хорошо, исходя из истории кровавых интриг и заговоров как при царях, так и при коммунистах. Нет, их ставило в тупик то, что скандал разгорелся. Дело выходило за пределы их понимания политики, и реакция русских на скандал в Уотергейте очень многое говорила о политической ментальности русских.

Понятие намеренного разделения политической власти и осознание того, что правитель может быть по закону подвергнут ограничениям, встречало, в течение нескольких месяцев, скептическое отношение даже со стороны самых поднаторевших в деле разбора американских отношений советских аналитиков.

После того, как они увидели, что президенты Джонсон и Никсон продолжают вьетнамскую войну, несмотря на сильное сопротивление в конгрессе, они перестали верить в то, что конгресс обладает действительной властью.

Долгое время эти русские специалисты по Америке были склонны рассматривать уотергейтский скандал в качестве какой-то демократической шарады, которая мало-помалу должна стушеваться сама собой. В середине 1973 года, почти год после того, как сведения о скандале просочились в американскую прессу, один важный и много поездивший по миру редактор «Правды» заметил в разговоре, что новости, касающиеся Уотергейта он пропускал из экономии времени. «Слишком много читать, да и дело не стоит выеденного яйца» – таким был его приговор.

Улица Веснина в Москве

Отступление переводчика. Я уже писал в своём блоге на платформе Живого журнала о том, что у студентов иняза было огромное преимущество перед теми, кто не мог читать на иностранных языках. Некоторые книги, что продавались в букинистике в отделе “Книги на иностранных языках” или как – то так, за давностью лет точно не помню, не проходили обычную цензуру. Видимо считалось, вполне обоснованно, что очень ограниченнное количество людей прочитает такую книжку. Издания привозились обычно из зарубежных поездок, часто дипломатами, у которых багаж, как известно, не проверяли, а по прочтении сдавались на продажу. Почему я про дипломатов? Просто по совпадению, так как всякий раз, что я был в Москве, я не упускал случая посетить такой магазин на улице Веснина (фото выше), ныне Денежный переулок. А он находился совсем недалеко от величественной высотки МИДа. Так вот, как-то раз, подходя к магазину, я увидел человека в плащей “болонья”, довольно громко бормотавшего себе под нос что -то типа “Скандал Вотергейта, всё о подслушке Никсона!” Ну или как-то так. Я попросил показать книгу. Она была на английском, естественно. Спросил цену. Цена была несуразной, типа рублей 7. В магазине книжки максимум 5 рублей стоили, что тоже было очень дорого, так как на русском книги тогда продавались за копейки. Я не думаю, что тому мужику удалось кому-нибудь втюхать ту книжонку и за полцены от той, что он хотел.

Заместитель генпрокурора Михаил Маляров (фото) позже озвучил, как мне кажется, общее мнение советской верхушки.

Он с презрением отринул утверждение диссидента-физика Андрея Сахарова о том, что уотергейтский скандал послужил доказательством того, что американская демократия работает.

«Всё это – хорошо просчитанное шоу. – ответил Маляров. –

«Никсону надо было только проявить больше твёрдости, и всё закончилось бы пшиком».

Я не думаю, что это высказывание явилось лишь циничным уничижением принципов американской политики, потому что некоторые диссиденты тоже высказывались в подобном ключе. Александр Солженицын расценивал Уотергейт как мелкую внутрипартийную бурю в стакане воды. Более того, один американский учёный-кремленолог зимой 1973-74 годов приватно высказывал мысль о том, что высшему руководству Кремля невозможно объяснить суть Уотергейта, потому что они не стали бы серьёзно воспринимать этот скандал. Ответ Малярова отразил типичную позицию русских – демонстрация жёсткости сверху и всё улетучится. А Никсон просто миндальничал со своими критиками.

Это мнение не было также просчётом во взвешивании шансов за или против Никсона. (В конце концов, даже некоторые американцы совершили ошибку в оценке своего президента). Корни оценки ситуации со стороны русских значительно глубже: они просто не могут осознать того факта, что взлом и сокрытие рассматриваются многими американцами как преступления против самой сути демократии. Они не могут ухватить, почему этот дело вызвало такую сильное негодование общественности. Они сочли невероятным то обстоятельство, что лично отобранное Никсоном «политбюро» – именно такое собирательное название я слышал от многих русских в отношении Халдемана, Эрлихмана, Митчела и компании – подверглось позору суда как самые заурядные граждане, и понять почему вице-президент Эгнью и президент Никсон были вынуждены уйти со своих постов.

Но русские не только не верили, в это разоблачение, но в глубине души вообще сомневались в его целесообразности. Лишь немногие либерально мыслящие люди в частных разговорах одобряли американскую политическую систему. Большинство же русских, даже интеллектуалов, терпеть не могущих советскую прессу, постоянно слушающих зарубежные «голоса», недоумевали по поводу Уотергейта, и даже приходили в ужас от того, что американский конгресс, суд и пресса не только смогли как следует встряхнуть всё руководство страны, но сделали это намеренно и осознанно.

Это шло вразрез с их собственными политическими обычаями. История России не дала прецедентов, способствующих пониманию юридических, моральных и конституциональных разногласий по поводу лимитов президентской власти или президентской ответственности перед законом в нашей системе. Таким образом, в рамках марксистко-ленинских клише и их собственного политического опыта, они пытаются рассматривать Уотергейт как заговор фракций внутри того, что советская пресса называет “американскими правящими кругами”, или видят этот скандал в свете демонстрации силы со стороны демократической оппозиции.

“Когда сенатор Джексон станет президентом?” поинтересовался один хорошо информированный московский юрист после отставки Никсона.

И опять же, исходя из советской точки зрения, это был достаточно законный вопрос.

Советская пресса, на всём протяжении Уотергейтского дела, уделила ему весьма поверхностное освещение.

Некоторые из моих русских друзей подозревали, что это делается не только для того чтобы защитить имидж Ричарда Никсона, личного партнёра Брежнева по разрядке, но также для того, чтобы избежать опасности появления в советском общественном мнении мысли о том, что установившемуся порядку можно бросить вызов. Но между строчками в руководимой Москвой прессе можно было прочитать, что Уотергейт был на самом деле манёвром, направленным против разрядки.

Замятин и Брежнев

“Я хотел бы подчеркнуть, что это дело было запущено демократической партией после того, как она потерпела поражение [в 1972-м году].” – сказал генеральный директор ТАСС – рупора Кремля, Леонид Замятин в одном единственном телевизионном выступлении, состоявшемся после отставки Никсона.

– И он [Уотергейт] был фактически использован в межпартийной борьбе в качестве главного оружия, которому был придан вид конфликта между исполнительной властью в лице президента и законодательной властью, представляемой конгрессом”. Как и во всех других информациях советской прессы, в этом выступлении не были даже упомянуты взлом штаб-квартиры демократической партии и проблема Никсона с налогами. Замятин лишь посетовал на то, что “по радио и телевидению была предпринята совершенно явная попытка промывания мозгов с целью формирования общественного мнения» против Никсона, которого выступающий недвусмысленно характеризовал как «друга Советского Союза в деле разрядки».

Советский юрист, который спросил, когда сенатор Генри Джексон займёт Белый дом, исходил из логики таких комментариев. Из передач «Голоса Америки» и даже из советской прессы, он усвоил, что Джексон является наиболее могущественным критиком разрядки со стороны демократов. Из чего вывел заключение, что тот станет президентом. На Джеральда Форда он смотрел как на никому неизвестного временщика. Человек советской ментальности, когда думает о смерти Сталина в 1953 году или о внезапном отстранении от власти Хрущёва в 1964, ожидает вступления на сцену сильной личности. Американские разговоры о том, что существуют легальные процедуры передачи власти принимаются им за пустую болтовню, имитацию.

В апреле 1964 года, за четыре месяца до подачи Никсона в отставку, когда сенатор Эдвард Кеннеди (фото) приехал в Москву и торжественно заявил, что политические институты Америки станут лишь сильнее после Уотергейта, я хорошо помню скептицизм русских, расценивших эти слова как ничего не значащие, но понятные со стороны демократической партии разглагольствования.

Возможно Кеннеди и демократы победят. Но сама мысль о том, что политической системе выгодна лобовая атака на главу страны была настолько чужда русской концепции государственной власти и авторитета, что не заслуживала никакого доверия.

«Что же вы там делаете со своим президентом? – спросил меня переводчик для другого корреспондента, когда Уотергейтский скандал уже был в разгаре. Это был русский, с симпатией относящийся к Америке, и он пришёл в отчаяние от того, что США погрязли в этой истории. – Что вы делаете со своей страной?» – укорял он меня.

«Вопрос должен стоять иначе, – возразил я. – что Никсон делает с нашей страной?»

«Ну да, – ответил он, – но это же делают везде. Вы что, не знаете, что это делается здесь тоже?» Он быстро приложил ладонь ребром к уху, что означало подслушивание. «Конечно везде это делают. Но если такое тут обнаружат, то просто замолчат, и никто не узнает, а если официальное лицо поймают на чём-то действительно плохом, то его просто переведут на другую работу, на том же уровне. Большим начальникам, конечно, беспокоиться не о чем. Но и страну рушить из-за того, что сделал Никсон, не стоит».

Джеральд Форд и Леонид Брежнев встретились во Владивостоке в ноябре 1974 года

Для него, как и для многих других, ничего не изменилось и после того, как Уотергейтский скандал отшумел, а Джеральд Форд приехал во Владивосток и подтвердил намерение укреплять разрядку. Травма, нанесённая демократии, для этого переводчика не существовала.

Вся глава по ссылке ниже.

Хедрик Смит. Русские. Глава 10. Ведущие и ведомые. (montrealexblog.blogspot.com)