dorvalois

Вторая мировая война была вчера

«Прошлое России было удивительно, настоящее более чем великолепно, а будущее превзойдёт всё, что может себе представить воображение самое смелое: вот с какой точки зрения должно рассматривать и писать русскую историю».

Князь Александр Бенкендорф, шеф тайной полиции. 1830-е годы.

За обеденным столом Бена Левича [1] нас сидело восемь человек, и мы говорили все разом.

Родственники Бена высказали так много жалоб на нынешнюю московскую жизнь, что я намеренно сменил тему разговора, спросив, какой же период жизни в России был наилучшим.

В разговоре возникла пауза. Розовощёкий Бен, круглое лицо которого постоянно светилось ребяческим задором и интересом к жизни, сквозившими в глазах навыкате, несмотря на то, что ему уже было под шестьдесят, задумался над вопросом. В качестве видного учёного он преуспевал при советской власти до подачи документов на выезд в Израиль, и всё ещё мыслил с позиции еврея, давным–давно ассимилировавшегося, вошедшего в истеблишмент и ведущего комфортабельную жизнь.

«В каком отношении наилучший, – переспросил он, выкатив глаза. – в моральном, материальном?»

«Вам решать». – пожал я плечами. Прошла минута или две, прежде чем он ответил.

«Лучшим временем нашей жизни, – наконец проронил он, – была война».

Его ответ, естественно удивил меня и других. Бен слегка улыбнулся, очевидно довольный тем, что поставил нас в тупик своим ответом. Советские люди ассоциируют Вторую мировую войну с такими потерями и страданиями, что ошеломление ответом Бена было вполне понятным. К тому же мы находились в компании скептиков, которые не стали бы повторять или одобрять ни одно клише советской пропаганды, особенно победу в войне, постоянно используемую с этой целью.

«Война, – спокойно повторил Бен, – потому что тогда мы были как никогда сплочены вокруг нашего правительства. Тогда это была не их страна, она была нашей. Не они хотели, чтобы было сделано то-то или то-то, а мы сами хотели это делать. Это была не их война, а наша. Мы защищали нашу страну нашими силами.

«Помню я был в Казани, спал дома, – продолжал Бен рубленными фразами, время от времени вставляя в свою речь английское слово. – Посреди ночи пришли из cheka [тайная полиция] и разбудили меня, и я не испугался. Подумать только! Сотрудник стучит среди ночи в дверь, будит меня, а я не боюсь. Если бы chekist постучал мне в дверь в 1930-е годы, я бы дрожал от страха. Если бы это случилось после войны, незадолго до смерти Сталина, то я бы тоже был ужасно перепуган. [В тот период тоже шли кровавые чистки, в которых особенно страдали евреи]. Если бы кто-то постучал в дверь сейчас, я очень сильно обеспокоился бы, хотя с тех пор ситуация сильно изменилась. Но тогда, в войну, я совсем не испугался. Уникальное было время в нашей истории. Они хотели, чтобы я принял участие в очень важном совещании. Боялись, что начиналось применение химического оружия. Я же был химиком, и они хотели знать моё мнение».

Когда Бен закончил говорить, я понял, что все за столом с ним согласились. Несмотря на то, что к советской пропаганде все собравшиеся испытывали презрение, их патриотические чувства были вполне понятны. Те, кто был постарше, чтобы помнить те времена, начали делиться воспоминаниями. Из других встреч я понял, что речь в тот момент шла не о проявлении чувств одного удачливого в жизни еврея-ученого, но о мыслях людей самых разных слоев. «Война была единственным периодом времени, когда поэты писали искренние стихи». – сказала одна лингвистка в возрасте за пятьдесят, труды которой больше не публиковали. Люди не раз говорили о войне не только как о времени страданий и жертв, но и как о периоде принадлежности к нации и солидарности. Война означала смерть и разрушения, но она при этом показала нерушимое единство и непобедимую мощь. Память о совместно перенесенных испытаниях и триумф в той войне, которую советские люди, не стыдясь, называют Великой Отечественной, и за этот первостепенный источник патриотизма, испытываемого ими сегодня, им совсем не стыдно.

В эпоху всё возрастающего скептицизма по поводу искреннего патриотизма русские по-прежнему остаются, возможно, самыми страстными патриотами в мире. Вне сомнения, глубокая и прочная любовь к своей стране является в Советском Союзе самой мощной объединяющей силой в череде амальгам, цементирующих советское общество. Для других стран, не имеющих провозглашённой политической идеологии, такое заявление может показаться общим местом. Горячий национальный патриотизм был и в самом деле фирменным знаком России. Парадокс нашего времени заключается в том, что Ленин и другие революционные лидеры, среди которых этнических русских было меньшинство, попытались разрушить эту традицию. «Мы – антипатриоты» – такой лозунг Ленин выдвинул в 1915 году. Вера большевиков в мировую революцию и пролетарскую солидарность осуждала узколобую национальную лояльность как ересь. Это Сталин, пытавшийся сплотить народ перед лицом нашествия нацистских армий, провозгласил курс на воспитание у народа националистического рвения. В 1928 году, в начале первой пятилетки, а потом снова и понемногу в 1930-е годы, он стал упоминать о том, что вдохновляло на подвиги героев царского времени. Во время войны он так сильно хотел продвигать в массы патриотический пыл, что даже разрешил деятельность преследуемой раньше русской православной церкви и выступал по радио с воззваниями к народу вместе с патриархом. В послевоенные годы, по мере того, как из масс улетучивался коммунистический запал, ставка на патриотизм всё росла, и сегодня национализм влечёт народ сильнее и наполнен для него бòльшим смыслом, чем марксистско-ленинская идеология.

«Национализм, поклонение матери – родине, заменил все другие виды веры». – сказал однажды мой друг, молодой учёный. Возможно, его утверждение прозвучало как преувеличение, но не такое уж и большое. «Отнимите патриотизм и что у народа останется? – продолжил он. – До революции люди верили в троицу – бога, царя и отечество, оно стояло на третьем месте. После революции, в двадцатые и ещё в тридцатые годы, верили в пролетарский интернационализм. Выступать за русский национализм было неправильно, это выглядело как «мы» против «них». За такое у вас могли быть неприятности. Но в войну Сталин начал делать упор на национализме. С тех пор это чувство всё крепнет. У народа больше нет ни бога, ни царя, ни интернационализма. У них есть лишь Россия, rodina, и партия очень умело играет на этом».

Как-то раз, вечером, один тучный журналист хором с женой прочитали на их кухне строчки из очень популярной в то время песни: «С чего начинается Родина? С картинки в твоем букваре? С хороших и верных товарищей, живущих в соседнем дворе? А может, она начинается с той песни, что пела нам мать?» Чувствуя, видимо, неловкость, которую я испытал от этих слащавых строк, муж быстро заверил меня: «Очень хорошая песня. Наша дочь-подросток её очень любит, да и все её друзья тоже».

Отступление переводчика. Я эту песню тоже всегда находил слащавой, приторной такой. И я не был исключением, народ тоже сразу же приладил новые слова на этот мотив. Конечно, никто не мог позволить себе такого, что смог намного позже пропеть рэпом Вася Обломов. К сожалению, я не помню ни строчки из той, переделанной нашим поколением песни, но припоминаю, что в ней были довольно изобретательные слова. Когда я пытался вникнуть в смысл, то недоумевал, ведь в букварях ни слова про родину не было. Было про маму, которая мыла раму и т.п. Потом, почему хорошие и верные товарищи жили не в твоём, а в соседнем дворе? Как раз традиция была такая, что в соседнем дворе ты мог отхватить от этих хороших и верных нехилых пиздюлей. И ногами могли попинать. А вот что я запомнил ещё из подобного репертуара, так это песню из к/ф “Тени исчезают в полдень”, где были строчки про то, как страна всегда гордилась Иванами да Марьями. Когда в возрасте 16 лет поехал поступать на переводческий ф-т Горьковского пединститута, то поселился с двумя продвинутыми куда более меня по жизни и в отношении рок-музыки абитуриентами. Один из них неплохо пел, подыгрывая себе на гитаре, песню Пола Макартни “Вчера”. И однажды, услышав по радиоточке, которая была в нашей комнате песню из кино, начинавшуюся с “…гляжу в озёра синие” и выслушав строчки про иван и марьев, он выдал: “рогатками да палками гордилась ты всегда”. Имея в виду страну СССР, разумеется. Его и мою родину… Вот это я запомнил, словно было дело естердей. А не в августе 1972 года.

Русские всех возрастов проявляют такую же сентиментальность по отношению к Матери-Родине, как к своим семьям. Моя учительница русского, женщина среднего возраста, вспоминала о пересечении границы страны на поезде, когда возвращалась домой из длинной, в несколько лет, заграничной командировки от МИДа. «От одного звучания слова «Родина» у меня мурашки по коже бегут». – сказала мне молодая учёная-биолог, родившаяся и проведшая безрадостное детство в трудном районе промышленного города и в остальном настроенная против советского устройства жизни. Эмоциональное наполнение слова rodina делала его непереводимым для неё и других русских. По словарю оно значит «родная земля», «страна, в которой человек родился» и т.п. Но ни одно определение не охватывает тот мощный прилив эмоций, которое вызывает это слово в русском языке. Rodina для русского человека звучит как для американца My Country, ‘Tis of Thee [2] – песенное воплощение безусловной, непререкаемой, не поддающейся логическому обоснованию преданности стране, подобной любви матери к её младенцам, которые платят ей взаимной любовью, заставляющей человека забыть все мелкие неудобства, недостатки и неурядицы повседневной жизни, провозглашать свою лояльность, гордиться ей, сливаться в едином порыве со всей нацией и находить в этом чувстве утешение, доверие и общность. Словом, всё то, что в наши дни ускользает от американцев и вообще людей с Запада. Это слово взывает к такому же нутряному патриотизму, как когда – то слова «свобода» и «демократия» вызывали у американцев. Это – слово-пуповина, выражающее то, что скрепляет страну и объединяет людей, намного лучше, чем множество диаграмм, показывающих структуру коммунистической партии, поскольку вызывает в чувствах кровную связь русского человека со своей родной землёй и друг с другом. Оно включает в себя глубокий возвышенный смысл, который нация вкладывает в русскую душу.

Родина Пушкина

Родина Ленина

Родина наших детей

Да здравствует, да властвует

Великий государь – народ!

Даже эмигранты, отвернувшись в политическом смысле от Советского Союза, вдруг обнаруживают, что они не более защищены от чувства притяжения к России, чем от всемирного тяготения.

Будучи отрезанными от неё, они оказываются в вакууме.

Британский корреспондент Дэвид Бонавия тонко подметил это чувство лояльности к родине со стороны диссидентской интеллигенции.

«Они похожи на мужей, днём бьющих жён и ругающих их на чём свет, а потом залезающих к ним в кровать, чтобы заниматься любовью ночь напролёт. Россию любят даже те, кто с ней развёлся и уехал от неё».

Московский друг рассказал мне о случае с одной русской, прожившей 40 лет в Париже, которой впервые посчастливилось посетить Россию.

Назад в Париж она летела с чемоданом, полным русской земли – везла по просьбе друзей – эмигрантов. На Западе я встречал евреев, отважно боровшихся за право эмигрировать. Оказавшись за границей, они внезапно ощутили себя словно вырванными с корнями деревьями и испытывали жгучую ностальгию. «Духовно, культурно, я – русский» – горячо заявлял мне один такой эмигрант, живущий в Нью-Йорке. Сходным образом, поэт Иосиф Бродский накануне его высылки на Запад, написал премьеру Алексею Косыгину открытое письмо, где говорил, что несмотря на вынужденное изгнание, он принадлежит русской литературе.

Приезд в СССР в 1973 году Марка Шагала (фото 1920х годов), проведшего в изгнании полвека, был эмоциональным возвращением к родным пенатам, в котором отразилось страстная привязанность славянской души к родной почве.

Когда Генри Камм, мой коллега по «Нью-Йорк Таймс», аккредитованный в Париже, встретил художника после этой поездки, тот выглядел помолодевшим и светился от радости. Он был похож на вернувшегося блудного сына.

От Шагала, родившегося в Витебске, отреклась семья, о нём не упоминалось нигде в СССР, и картины его не показывались. Мастер был даже отмечен клеймом антагониста соцреализма. Ничто из этого не имело значения.

Шагалу бесконечно польстило то, что Советы захотели видеть его у себя и показали несколько картин, запертых в сейфах в течение десятилетий, а также попросили подписать под роспись, которую он сделал для старого Еврейского государственного театра. По возвращении в Париж, сияющий от радости Шагал сунул под нос Камму вазу с двумя букетами высохших цветов и приказал: «Нюхайте! Нюхайте! Никакие другие цветы так не пахнут. Полвека я этого не понимал».

Страстный патриотизм русских содержит не только глубокую и непоколебимую любовь к родной земле, как у Шагала, несмотря на то, что он еврей, но включает в себя смысл первобытной общинности, клановую настороженность по отношению к другим и нетерпимость к отщепенцам, викторианскую гордость в империю и национальную мощь, ослепляющий этноцентризм и убеждённость в своём моральном превосходстве, которая перекликается с ранним этапом американской эпохи невинности [3].

В наше время, как и столетия назад, русские любят свою страну любовью, покрывающей все её недостатки.

Описывая Нью-Йорк, Джон Стейнбек (фото) однажды сказал: «Это – уродливый, грязный город. Его климат отвратителен. Его политикой можно пугать детей. Его уличное движение — безумие. Его конкуренция убийственна. Но есть одна вещь: если вы жили в Нью-Йорке, и он стал вашим домом, ни одно иное место вам не подойдет». Русские, возможно, не так дерзки, заносчивы и откровенны, но их лояльность к стране точно так же упряма и всепрощающа. Словно в ответ Стейнбеку русский человек всегда готов процитировать вам знаменитые строчки из классика: «Отечества и дым нам сладок и приятен».

Я уверен в том, что очень немногие русские, будь эмиграция завтра открытой, уехали бы из страны на постоянное место жительства, в отличие от евреев и других меньшинств. Частично это объясняется их склонностью к местнической изолированности. Они не привыкли перемещаться с места на место. Для 95, если не больше, процентов граждан СССР, ворота во внешний мир никогда не открывались, либо, если открывались, то потом со скрежетом захлопывались вслед за ними навсегда, и люди попадали в тиски ностальгии. Если бы они были постоянно приоткрыты, то инерция и страх перед неизвестностью заграничной жизни служили бы мощной преградой для многих русских. Но основным сдерживающим моментом была бы тяга к отечеству и родным. Потому что русские обладают почти крепостной клановой ментальностью приверженности к родным краям, которую трудно понять людям, живущих в мобильных рыночных цивилизациях Америки и Западной Европы.

В силу своей истории русские являются народом большой социальной сплоченности. К группе они примыкают очень быстро, и очень болезненно переживают отрыв от неё. В священной табели о рангах советской мифологии, kollektiv идёт по важности сразу за самой компартией. Рабочий коллектив совхоза или фабрики представляет из себя понятие куда большее, чем объединение бригады для выполнения поставленной перед ней трудовой задачи. Совхоз или фабрика отечески заботится о жилье для своих тружеников, строит школы для их детей, оказывает им другие услуги, а порой и организует их личную жизнь. Рабочие радостно едут вместе на рыбалку на автобусе, выделенном предприятием. Дух коллективизма бывает таким сильным, что люди даже не замечают, что бессознательно говорят об этом всё время. Даже в нашем маленьком офисе мы с русскими коллегами часто шутили по поводу «коллектива Нью-Йорк Таймс». Но дух общинности в русских людях появился куда раньше, чем это утверждает официальная партийная пропаганда. Трудоёмкое отвоевывание крестьянами земель у леса для возделывания было уже тысячелетие назад мероприятием совместным. При последних царях посев и сбор урожая организовывал сельский mir, то есть собрание общественности. Исповедь прихожан русской православной церкви была публичным ритуалом, символизирующим возврат грешника в лоно молящихся, а индивидуум учился подчинению и слиянию с паствой верующих.

Эволюционный контраст православия с западным христианством разителен. Со времен реформации западный уклад жизни подчёркивал разделение личности в церкви и в миру, и провозглашал её право на отличие от других. Даже знаменитая склонность американцев к вступлению в разные социальные клубы и присоединению к группам даёт куда более слабые и поверхностные связи, чем те, что объединяют русских с их коллективами и с нацией в целом. На личностном уровне русский вращается в среде подобных себе c намного меньшей беззастенчивостью, чем англосакс. Меня поражало то, как русские наталкиваются друг на друга, касаются один другого и прислоняются к соседу в толчее. Это получается у них непринуждённо и без стеснения.

В коммунальных квартирах и студенческих общежитиях русские живут в такой скученности, в которой люди с Запада наверняка страдали бы от клаустрофобии.

Они считают само собой разумеющимся делить номер в гостинице или шесть мест в плацкартном вагоне с незнакомцами.

В русском языке нет слова, означающего «прайвеси». Индивидуум в порядке вещей идёт после коллектива.

Мне лично, это качество русских – самопожертвование в пользу группы и нации – представляется привлекательной чертой.

Но его сводит на нет кодекс группового конформизма, старающегося делать всё, чтобы индивид прежде всего рассматривал себя в качестве винтика в машине группы, превращая исключение из группы в суровейшее общественное наказание, будь то изгнание плохо ведущего себя ребёнка из детсадовской группы или принудительная высылка из страны Александра Солженицына за его диссидентские произведения.

«История научила нас выживать, тому, что русские должны держаться вместе, – говорит Анатолий, экономист в возрасте тридцати лет, работающий в госучреждении. – Татары пришли и завоевали нас, когда мы жили в разрозненных княжествах, каждое из которых имело практически свои границы. Нас, русских, было намного больше, чем татар. Татар было немного, но они прорубились сквозь нас, как мощный кулак. Тогда мы поняли, что нужно объединяться – как евреи, к примеру, как ни смешно это звучит. Они объединились, а теперь зов национализма собирает их на исторической родине. Наша родная земля зовёт нас оставаться дома, мы и остаёмся. Звучит, как противоположность, хотя, на самом деле, в основе – одно и то же чувство. У нас много поговорок про преданность и верность. Вы, вероятно, слышали о (маршале) Суворове, знаменитом полководце, разбившем войска Фридриха Великого, а потом и Наполеона [4]. Он говорил: «pust khuzhe, da nashe».

Когда я подсказал, что на английский, который мой собеседник знал, эту мысль, выражающую слепой патриотизм, можно условно перевести как “my country right or wrong” (право оно или нет – это моё отечество), он тут же согласился: «Мы называем это – kvasnoi patrotizm».

Как многие реалии русской жизни, эта фраза не очень легко поддаётся переводу, потому что нужно знать, что квас – это ферментированный крестьянский напиток, делаемый в процессе прогона воды через жжёный хлеб. Он имеет привкус солода, и дешёвый квас напоминает стоялый кофе – он горьковат, цвета мутной речной воды, с осадком на дне.

По всей России женщины в белых халатах разливают летом квас в стеклянные кружки из больших металлических бочек, окрашенных в тёмно-оранжевый цвет. Иностранцам обычно хватает одной кружки, но русские души в нём не чают, и в сельской местности делают свой домашний квас. То есть «квасной патриотизм» представляет собой житейский, крестьянский, специфически русский вид этого чувства.

«Шовинизм?» – спросил я. «Да, шовинизм, а порой ещё и что-то посильнее» – подтвердил Анатолий. Патриотизм такого рода взращивает веру в легенды, подобно нашим Джону Полу Джонсу [5] и Дэви Крокетту [6]. Такого рода рассказы легко льются из уст русского человека. Анатолий стал вспоминать героические подвиги пограничников, вставших на пути нацистских полчищ и защитников Брестской крепости, храбро сражавшихся с превосходящими силами противника, но вынужденных сдаться. Однако это положительная героическая сторона преданности стране отдаёт несгибаемой маккартистской нетерпимостью и преследованием несогласных и пытающихся выйти из клана, как ренегатов, которым нет прощения.

«Когда люди поверили в то, что отечество находится в опасности, продолжил Анатолий, – и это относится не только к военной угрозе, но к опасности идеологической в том числе, то есть они поверили в то, что страну заполонили чуждые им идеи, они готовы практически на всё. Видите ли, народ совершенно естественно считает таких, как Сахаров и Солженицын предателями. По одной простой причине: как Сахаров, так и Солженицын обращаются за помощью к иностранцам [наш разговор состоялся в 1973 году, когда в прессе развернулась яростная кампания против этих двух ведущих диссидентов]. Империалисты используют их обоих, и вы должны понять, что кто бы что ни говорил, а империализм – по-прежнему наш главный враг. То есть, если наш враг использует этих людей, это должно значить, что они – предатели. Сахаров призывал Запад наказать нашу страну, не давать нам статуса наибольшего благоприятствования в торговле со Штатами. Конечно, его считают предателем, и для народа является нормальным делом присоединиться к кампании за его разоблачение». Он на минуту остановился перед тем, чтобы выразить разочарование, но оно было не того рода, что я ожидал. «Националистические чувства в наши дни слабеют среди отдельных представителей интеллигенции. – заявил он. – Некоторые колеблются в решении присоединиться к кампании за осуждение Сахарова и Солженицына. Это не происходит автоматически, хотя должно бы».

Любой иностранец, когда-либо ставивший под вопрос советский образ жизни или оппонировавший, хотя бы мягко, ему или правительству СССР, неизбежно сталкивался с подобным проявлением клановой лояльности. Что бы русский ни думал про себя, он сплачивает ряды и поднимается в защиту нации против чужака. Причём такое поведение совсем не является попугайским повтором советской пропаганды, потому что я слышал, как диссиденты внезапно меняли свою позицию на противоположную, когда иностранец высказывал точно такую же критику их страны, которую они до этого выразили. Национальная гордость перед лицом иностранца является очень сильным чувством. Редактор одного журнала убеждал меня в том, что я ошибаюсь, если думаю, что русские нуждаются в наставнике, который разъяснит им, что говорить иностранцу. Без всяких подсказок люди обычно станут преувеличивать их жизненные стандарты перед людьми с Запада, посещающими их дома и фабрики. «Это естественно, – сказал он. – Люди чувствуют: «Мы же русские. Нам надо хорошо выглядеть перед иностранцами. Мы должны им показать, в особенности американцам, что живём хорошо».

Вся глава.

Хедрик Смит. Русские. Глава 12. Патриотизм. (montrealexblog.blogspot.com)