Работа кипит, чо

[dorvalois]

Хедрик Смит. Русские. Глава 13. Сибирь

Многоэтажные дома на вечной мерзлоте

Я не за сладенько робких маниловых
в их благодушной детскости.
Я за воинственных, а не молитвенных
идеалистов действия!
За тех, кто мир переделывать взялся…

Е.Евтушенко. Ходоки идут к Ленину

Русские – тонкие ценители холода. Они наслаждаются наступлением зимы, когда снег мистическим образом преображает тусклые лица городов типа Москвы в светлый и приятный, полный достоинства облик, посыпав крыши домов и подоконники свежим слоем белой отделки, в которой они, впрочем, нуждаются в любое время года. Я сам приветствовал приход зимы, с её непродолжительным, но ослепительно ярким сиянием солнца, изумительно лазурными небесами и чистым бодрящим холодом, несущим избавление от дождливой и мрачной осенней пелены.

Однако мне понадобилось предупреждение, чтобы я не обманывался фальшивым приходом зимы. Когда я, изумлённый в мою первую зиму тем, что в середине октября выпал снег двадцати сантиметровой толщины, написал о раннем наступлении зимы, Иван Гусев, наш водитель, сообщил мне о старой крестьянской примете – настоящая зима приходит после третьего снегопада, а первый вообще не стоит принимать всерьёз. Конечно же, эти 20 сантиметров превратились в жуткую слякоть, а потом сошли на нет. То же самое было и со вторым снегопадом. Когда снег выпал в третий раз, то выросли сугробы, на тропинках он утрамбовался и весело скрипел под каблуками пешеходов, а на окнах, надёжно законопаченных на зиму с начала ноября до конца апреля, появились причудливые узоры.

Во нашем дворе водители, словно собравшись на консилиум, ковырялись в громоздких моторах и со смехом заливали драгоценную водку в радиатор одной машины, которая каким-то образом избежала более современной профилактики.

Отступление переводчика. На сей раз не личностное, а по ходу событий. Мне представляется, что ни один русский в здравом уме не зальёт в радиатор “драгоценную водку” именно потому, что она действительно драгоценна. Шоферюги могли просто разыграть автора, налив, допустим, простой воды или антифриза в бутылку из-под водки.

Смакуя первый морозец, они, случалось, спрашивали: «Skolko gradusov?» Когда наступает настоящая зима, русские не спрашивают о температуре вообще. Вопрос всегда включает градусы и само собой разумеется, что ниже нуля. Другой шофер тогда с довольным видом, как какой-нибудь дикий зверь, втягивал воздух в ноздри, словно стараясь унюхать аромат первых весенних цветов, затем выдавал свой приговор, и все сравнивали его с информацией утренних газет.

В нашу первую московскую зиму я был удивлён тем, что вместо того, чтобы сидеть дома, русские, с лыжами на плечах, заполнили автобусы и пригородные электрички и устремились за город, где шустро заскользили по лесам среди играющих солнечными зайчиками пятнистых берёз. Отважные мужики вышли на лёд замёрзших рек, прилежно насверлили в нём лунок и уселись над ними на целый день наблюдать за удочками. Подлёдный лов был любимым видом спорта нашего водителя Ивана. Когда я подначивал его насчёт улова в полмиски мелкой рыбёшки, он с ухмылкой отвечал, что целью похода выходного дня была не рыба, а зимний отдых на природе. К тому же у русских всегда есть наготове рассказ о каком-нибудь месте подальше на север или где-то в глубине страны, где мороз крепче, холодный ветер сильнее, воздух суше и люди выносливее. Если я, в качестве неофита – иностранца, замечал поутру, как сегодня холодно, кто-нибудь из водителей всегда был готов с юмором заявить, что вот, в Сибири, плевок замерзает, не долетев до земли, а весь туалет состоит из одной детали. «Какой?» – наивно осведомлялся я. «Из палки отгонять волков» – отвечал довольный шофер под дружный хохот товарищей.

Презирать холод и опрокидывать стопку за стопкой – часть ритуала русского мачо, необязательно мужчины, так как женщины его тоже блюдут.

Одним февральским утром, когда зима неохотно ослабила на время свою хватку до минус одного градуса по Цельсию, шестьдесят «моржей» – так русские называют любителей зимнего купания, воспользовались «оттепелью», чтобы пойти окунуться в реку Москву среди плавучих льдин. В парке Горького я, как и сотни катавшихся на коньках, остановились посмотреть на вереницу седовласых пловцов, вышедших из раздевалки в купальных шапочках и узких плавках. От одного взгляда на них у меня пробежал мороз по коже, когда они, считай голышом, проследовали среди сугробов к берегу реки, а потом один за другим погружались в мутную коричневатую воду. Некоторые из них бесстрашно пытались плыть кролем, но большинство держало голову над водой, делая несколько движений руками в стиле «по-собачьи». Моряк в форме, бросившийся в ней в воду, вызвал громкие звуки одобрения. Несколько женщин в возрасте медленно плыли рядом с лодкой, позируя фотографам.

«Полюбуйтесь на наших сильных и здоровых моржей!» – кричал энергичный комментатор, обращаясь к толпе народа в меховых шапках, сгрудившихся на берегу.

«Да они с ума сошли». – пробормотал офицер в тёплой шинели.

Якутск. 2010е годы. Здание явно видело Х. Смита.

Но всё это было детской игрой по сравнению с тем, что я увидел, прилетев в восточносибирский город Якутск, расположенный на одной широте с аляскинским Анкориджем, только здесь было холоднее, поскольку он находился в глубине континента и был лишён смягчающего влияния близлежащего океана.

Якутск, лежащий совсем рядом с полярным кругом – это столица советского Клондайка. Британский корреспондент Эрик де Моуни однажды удачно назвал город «конечной точкой бесконечной черты» – ближайшая крупная железнодорожная магистраль пролегала почти в 2000 км к югу от города. Но и здесь, sibiryaki, как они сами себя называют, мазохистски гордятся суровостью зимы и своей способностью ей противостоять.

Я помню одну мою резвую прогулку по Якутску с двумя советскими знакомыми. По задумчивой пустоте Северо-Сибирской равнины гулял леденящий, обжигающий щёки ветер, от которого слипались ноздри. Он не выл, а дул молча и резал, как нож. У меня полились слёзы, а руки в перчатках инстинктивно сжались в кулаки. Был март, но ярко светившее солнце не поднимало температуру выше минуса двадцати пяти.

Жадная, уверенная в себе сибирская стужа, казалось, пожирала народ, спешивший по делам вдоль тротуаров, и загоняла в дома тех, чью энергию уже поглотила. Днем раньше я наблюдал, как люди то и дело заглядывали в одно кафе, чтобы согреться стаканом горячайшего чая, стараясь задержаться в спёртом тепле предприятия общественного питания как можно дольше. Я видел, как работяга залпом осушил полстакана коньяка, словно принял дозу антифриза, перед тем, как снова попасть под власть осадков. Люди, бредущие по улицам, в борьбе за тепло отказались от всяких попыток следовать моде. Они ковыляли в неудобной обуви из чёрного войлока, называемой valenki или в меховых унтах до колена, нахлобучив на голову меховые шапки. Воротники у всех подняты, чтобы не оставлять открытым для безжалостного ветра ни одного сантиметра кожи.

«Ну что, кусается?» – спросил один из моих компаньонов по прогулке, украинец, недавно приехавший в Якутск.

«Это – ерунда, – улыбнулся в ответ Юрий Семёнов, коренной сибиряк, дед которого был сослан при царе в Якутск, бывший тогда невзрачной деревушкой, где жили охотники за пушным зверем, торговцы мехами и политические ссыльные, да якуты-оленеводы. – Самый холодный день у нас был минус 58 по Цельсию, – продолжил он. – В Москве в такую погоду детей в школу не пускают. А наши дети ходят, пока не будет минус пятьдесят восемь».

«Вы, наверное, скажете про наш климат, что он «ой-ёй-ёй» – с улыбкой сказала, закатив тёмно- карие эскимосские глаза Александра Овчинникова (фото), пока я, в течение нескольких минут отходил от стужи в её гостеприимном кабинете. С 1963 года она занимает во многом чисто номинальный почётный пост президента [1] Якутской Автономной Советской Социалистической республики, региона величиной со всю Западную Европу, в котором советское государство сейчас активно добывает такие природные ресурсы, как алмазы, золото, природный газ, нефть и многие (невозможно даже все их перечислить) другие полезные ископаемые. – Но на самом деле у нас климат очень сухой – а это полезно для здоровья – продолжила она. – Вы наверняка заметили, что среди нас нет толстых. И живут люди долго. Нужно просто одеваться потеплее. Женщины носят шерстяные колготки, надевают одни поверх других, сразу три пары, порой до шести».

Носить слои – это стиль жизни в Якутске. Их носят даже дома и автомобили, в чём мы могли убедиться, когда проезжали мимо беспорядочно застроенных деревянными избами поселений, с крыш которых сосульки свисали до самой земли. Мы привыкли к московским окнам с двойными рамами, но в Якутии они были тройными. Каждый оконный слой имел в верхнем углу рамы то, что называется fortochka – она нужна для проветривания.

В гостинице «Лена» (фото 1960х), грязноватом заведении, где мы квартировали вместе с толпой рабочих, спавших в коридорах, форточки были тщательно законопачены, чтобы не допустить сквозняка. В нашей комнате единственным контактом с внешним миром была печная труба, проходившая через все оконные слои. Кто-то напихал в неё тряпок. Автобусы и автомобили тоже снабжались двойными стёклами во избежание образования на них слоя изморози. Если машину нельзя было поставить на ночь в гараж, её двигатель молотил всю ночь. «Если их зззагллушить, – разъяснил нам заика-таксист, – то потом надо ггггреть разными пррриспособлллениями, а этттто займёт часа тттри-четыре». Получается, что человек выносливее машин. В декабре и январе, когда работа на алмазных приисках и на стройках замедляется до черепашьего темпа, рабочие могут выдержать на морозе всего полчаса, а потом спешат в тёплые бытовки. Но при 58 градусах работу останавливают вовсе, потому что оборудование выходит из строя, а стальные стержни ломаются как веточки.

Якутск в 1970е годы

Меня изумило то, что, несмотря на такие суровые условия, население Якутска выросло до 120 тысяч человек и включало в себя университет, несколько научных институтов, телевизионную релейную станцию, полноценный порт на реке Лена – жизненно важную для снабжения города артерию, связывающую Якутск с югом, и несколько дюжин небольших промышленных предприятий.

Внутридомовые водопроводные сети, однако, являются редкой роскошью. Даже в самую суровую погоду, именно так, как в той шутке про сибирский туалет, люди пользуются сортирами снаружи. Однажды я оказался в рабочем районе и заглянул в один из таких туалетов, где замёрзший конус экскрементов возвышался из очка почти на высоту до колена. Меня передёрнуло от одной мысли о том, что нужно выходить морозной ночью в такие удобства. «В женском ещё хуже». – предположил один из рабочих.

Простое бытовое водоснабжение тоже составляет проблему. То тут, то там для обслуживания секции из нескольких домов виднелись водопроводные краны, подогреваемые электричеством, но две трети населения жили в домах, лишённых и этого удобства. Им вода доставлялась на грузовиках и даже на гужевых санных повозках в виде огромных кусков льда, которые выпиливались механическими пилами из замёрзшей Лены, а потом складывались рядом с домом или в подвале под домом, где царила вечная мерзлота. Речной лёд стоил 50 копеек (67 центов) за квадратный метр, и одна женщина убеждала меня в том, что «вода получается отличного качества – очень полезно для желудка».

И, словно отдалённости этого края и его сурового климата недостаточно, вечная мерзлота множит трудности, встающие на пути человека. Якутск находится поблизости от сердцевины зоны вечной мерзлоты, покрывающей почти половину территории Советского Союза; основная часть этой зоны лежит в Сибири. Вечная мерзлота, как явствует из самого названия, означает промёрзшую метров на триста вглубь землю. Как мне пояснили, если бы эта, твёрдая как сталь земля, не отмерзала бы хоть на какой-нибудь период времени, то человек не мог бы сеять урожай, бурить шахты для добычи из-под земли минеральных богатств и даже строить современные здания хоть сколько бы значимых размеров.

Это последнее утверждение вначале поставило меня в тупик, потому что я полагал, что навечно замёрзшая почва представляет собой идеальный фундамент для строительства.

Но, по словам Ростислава Каменского, молодого учёного из Якутского института мерзловедения (фото) [2] проблема состоит в том, что верхние метра полтора земли летом оттаивают и превращаются в грязное месиво. Для сельского хозяйства ещё куда ни шло – люди выращивают пшеницу, овёс, капусту и даже помидоры в теплицах на участках земли, отвоёванных у леса, но для строителей – это сплошная головная боль. Я уже успел заметить лихо накренившиеся под углом, либо утонувшие в земле до подоконника дома. Любое здание, если его поставить прямо на земле, выделит достаточно тепла, чтобы мерзлота под ним растаяла, а потом погрузится в созданную им же трясину. Капризы мерзлоты вынуждают дороги проваливаться, а рельсы железных дорог вздыматься на манер американских горок.

Вся глава.