dorvalois

Архипелаг частной культуры

«Культура в России распределена по нескольким маленьким островкам».

Лев Наврозов, 1972.

Самая живая и бодрая культурная жизнь России стоит вне закона, и поэтому является частной.

Это искусство меньше всего фальсифицировано официальными канонами, оно является наиболее оригинальным, наименее компрометированным и представляет наибольшую угрозу официальному культурному миру.

Государство знает о ее существовании и боится, что она, по словам писателя в изгнании Льва Наврозова (фото), распределена по маленьким островкам.

Эти островки образуют скрытый архипелаг, чья жизнь куда менее известна, чем жизнь архипелага ГУЛАГ, так мощно описанная Солженицыным. И тем не менее ее наличие абсолютно характерно для советского общества. В этом частном секторе выживают великое искусство и литература – культурное богатство дореволюционного Серебряного века, блестящее абстрактное искусство советского периода, ни с чем не сравнимые стихи поэтов, поставленных к позорному столбу, и преследовавшихся в 1930-е годы. Это искусство не только намеренно исключается из официальной культуры, но совершенно целенаправленно предаётся забвению. Выживает оно только потому, что горстка непокорных личностей назначила самих себя хранителями культуры, в противном случае навсегда потерянной для современного советского общества.

Человеческую связь с прошлым поддерживают, в основном, люди пожилые, питающие информацией тех молодых людей, которые интересуются своим полным культурным наследием. Потому что у нации, где история постоянно пишется и переписывается для того, чтобы удовлетворять нужды правителей, царствующих в то или иное время, противоречивые фигуры постоянно искажаются и растягиваются, превращаясь в пошлые карикатуры, которые нужно уложить в прокрустово ложе Государственной Культуры, традиция устной истории совсем не является роскошью, помогающей будущим историкам, а является жизненным и заслуживающим доверия источником культурной преемственности. Старая русская поговорка о том, что воспитание ребёнка начинается с воспитания его дедушки приобретает специальное значение, когда дедушки становятся хранителями огромного числа преданий и гигантского объёма знаний, которые были бы потеряны без них.

Вдовы и сыновья таких великих поэтов, как Осип Мандельштам и Борис Пастернак поддерживают память не только об этих замечательных людях, но и хранят осязаемую, из плоти и крови, связь с теми временами, в которых эволюционировали поэты. Иногда такие хранители возникают из ниоткуда.

Наум Клейман (фото 2010х годов), серьезный молодой поклонник творчества Сергея Эйзенштейна не только в одиночку содержит и поддерживает экспозицию в доме-+музее кинематографического гения, но инициировал такие проекты, как тщательное восстановление фильма Эйзенштейна на основе нескольких уцелевших фрагментов киноплёнки.

Оригинал кино («Бежин луг») настолько взбесил сталинских цензоров своей идеологической ересью, что они сжигали плёнку оба раза, когда Эйзенштейн снимал картину.

Отступление переводчика. Я знаком, не лично, конечно, с Наумом Клейманом с 1970х годов. Сейчас, на середину июля 2023 года, он жив и 1 декабря ему исполнится 86 лет. (87 ему на 16 января 2025 г). В перый раз я увидел его, когда он предварял своим выступлением показ неоконченного фильма Эйзенштейна ¡Que viva México! «Да здравствует Мексика!» в кинотеатре Иллюзион. Потом, весной 1981 года, когда я учился на курсах повышения квалификации работников ТВ и РВ в Останкино и на Шаболовке, я ходил на экскурсию в дом квартиру Эйзенштейна, где Наум рассказывал, среди прочего, о знакомстве Эйзенштейна со знаменитой Кики с Монпарнаса. И показал её фотографию, надписанную Кики для Сергея, сказав, что там что-то неприличное, как ему говорили, но он не знает французского. Я взял карточку из его рук и прочитал, что именно там было написано. Но дословно не помню, конечно. Наум, как мне показалось, оценил.

Как показал опыт Солженицына, самодеятельные историки сумели сохранить личную документацию о сталинских репрессиях, которую партия усердно старалась стереть из памяти общественности, а подпольные былинники и сейчас блюдут настроение и историю происходящих событий.

Русские очень прилежно отмечают всякие годовщины, и в частном архипелаге культуры важные юбилеи часто выступают аналогами литературных салонов 19 века.

Я очень хорошо запомнил один холодный весенний день, 30 мая, когда вместе с очень многими москвичами, старыми и молодыми, я поехал в дачный посёлок писателей Переделкино, чтобы совершить ежегодное паломничество на могилу Бориса Пастернака.

Одной из причудливых особенностей советской системы является возможность цитировать, упоминать и чтить память таких людей, как Пастернак, потому что режим считает выгодным официально числить такого знаменитого лирического писателя в своей семье. Но неудобная сторона свободного духом автора “Доктора Живаго” просто игнорируется, как если бы такого романа и вовсе не было бы написано. Туристам, желающим посетить его могилу и спрашивающих, как это можно сделать, всегда отказывают под каким-либо надуманным предлогом.

При этом обстановка в Переделкине в тот день была такой спокойной, что уродливая кампания преследования Пастернака за опубликование на Западе романа “Доктор Живаго “, и последовавший за ней отказ от нобелевской премии по литературе, казался лишь давней историей. Холодный ветерок качал ветви высоких елей и берёзок, окружающих его могилу. Мальчишки играли на бетонных плитах, сваленных в кучу под открытым небом, а несколько босоногих селянок копали лопатами плодородную цвета шоколада почву недалеко от кладбища. Огромный чёрный ворон сел на свежеобработанное поле поклевать червячков.

Люди спокойно клали свои непритязательные букетики из тюльпанов, кувшинок, лютиков, сорванных где-то веток сирени и даже одуванчиков, на белый надгробный памятник, изваянный подругой Пастернака скульптором Сарой Лебедевой (фото).

Памятник, симпатичный своей нарочитой простотой, нёс грубое изваяние головы Пастернака с простой надписью: “Борис Пастернак, 1890-1960”.

Семья собрала пестрый ассортимент всяких сосудов с водой в качестве ваз под многочисленные букеты. “Банок не хватает.” – посетовал один из друзей семьи Алёне Пастернак, снохе писателя.

“Ничего не поделаешь, цветов всегда приносят целые горы.”

Состав гостей варьировался от пожилых женщин в мешковатых пальто и толстых шерстяных носках, которые русские матроны предпочитают носить для согрева ног в холод, до девушек в модных джинсах с карманами на молнии и мужчин с портфелями-дипломатами в плащах западного покроя.

Все приехали в Переделкино из Москвы на пригородном поезде под названием elektrichka, а потом шли почти полтора километра пешком до могилы.

Почитатели Пастернака начали стекаться к кладбищу с середины утра, и поток гостей продолжался до позднего вечера.

Они возлагали цветы и несколько минут стояли среди таких же паломников, пока не замечали, что вновь прибывшие хотят занять их место.

В какой-то момент один молодой человек с венком из жёлтых одуванчиков на голове стал читать, очевидно, стихи о Пастернаке своего собственного сочинения и пригласил других последовать его примеру.

Но большинство предпочитали хранить молчание. Несколько часов спустя ещё одна группа, нескорые из них были профессиональными писателями, стала читать отрывки из его произведений, включая стихи из “Доктора Живаго “.

Я немного побродил по кладбищу, на котором издавна хоронили “старых большевиков”, что было причиной противоречивых мнений о том, хоронить ли здесь Пастернака.

На надгробиях каждой из этих могил были высечены не только обычные даты рождения и смерти, но и время вступления в коммунистическую партию. Когда я заметил одному из родственников писателя, что могила Пастернака и старых большевиков странно выглядят рядом, он с улыбкой ответил: “Пастернак служил связью старых большевиков с народом”.

Могила писателя и могила его жены неподалёку находится на пологом возвышении рядом с широким лугом, уже распаханным и засаженным этой весной, недалёко от старой разваливающейся деревянной дачи, где автор провёл свои последние годы. Там его сыновья Женя и Леонид собирались вечерами с друзьями, среди них были такие современные авторы как Евтушенко, Вознесенский или Аксёнов и многие другие, приехавшие почтить писателя и обильно почитать отрывки из произведений все ещё частично запрещённого мастера слова. В обществе, где государство заставляет миллионы людей отмечать множество годовщин и праздников в своих политических целях, такие встречи приобретают очень большое значение, потому что власти делают всё, чтобы память о Пастернаке и многих других стерлась, а отдельные люди ее бережно хранят.

Я помню ещё одну подобную встречу, в доме покойного Корнея Чуковского (фото), блестящего, всенародно любимого детского писателя, на которой уровень общения, спонтанное, полное драматизма цитирование отрывков, чтение стихов и импровизированный юмор были освежающе лишены ханжества и лицемерия заполонивших официальную публичную культуру и той затхлой прогорклости, которой порой отдают частные разговоры.

В том, что говорилось тогда не было ничего контрреволюционного, но чувствовалась чистота и честность подлинного объединяющего общения русской интеллигенции в естественных условиях. Сама компания была интересна, возможно потому, что интересы Чуковского в жизни были столь разнообразны. Он был не только гениальным автором чудесных рассказов для детей, настолько известным в России, насколько Ганс христиан Андерсен известен во всем мире, но в ранние годы жизни, в разгар русского Серебряного века, до Первой Мировой войны, был очаровательным но остроумным enfant terrible среди литературных критиков. Толстой, Горький, Блок, Бунин, Шаляпин и Маяковский были в числе его знакомых и оставили всякие вычурные и непочтительные высказывания в альбоме, который он вёл всю жизнь. Цензоры не позволили опубликовать ничего из этого альбома даже посмертно. Позже в своей жизни, в хрущевско-брежневскую эпоху Чуковский защищал таких молодых либеральных писателей, как Аксёнов, Александр Галич или Солженицын, когда те попадали под огонь консервативной критики.

В тот день его дочь, Лидия Корнеевна, сама известная писательница, собрала необычную компанию – Льва Копелева, ученого, специалиста по Брехту и немецкой культуре, который, будучи армейским офицером, возражал против грабежей и изнасилований со стороны советских войск в Германии, за что получил десять лет лагерей, где познакомился с Солженицыным и послужил прототипом Рубина, одного из персонажей книги “В круге первом”; его жену Раису Орлову, душевную женщину и талантливого критика, специалиста по американской литературе; Вениамина Каверина, руководителя движения 1920-х годов “Серапионовы братья”, пытавшегося освободить литературу от любых социальных и общественных обязательств; Володю Корнилова, поэта и писателя средних лет, плотного мужчину с бородой, как у Хемингуэя; Наталью Ильину, выдающуюся и очень способную писательницу-сатирика; Рину Зелёную, популярную и страшно забавную актрису, случайные появления которой на телеэкране собирают огромную аудиторию; Клару Лозовскую, преданную секретаршу Чуковского, организовавшую и содержащую музей в его бывшем доме несмотря на отсутствие помощи со стороны государства, обычно выделяемой другим писателям, и двух молодых лингвистов и критиков: Эрика Ханпира и Владимира Глотцера. Собравшиеся три поколения людей олицетворяли собой физическое воплощение передачи культуры от прошлого к будущему.

Был сырой холодный день – 28 октября. Маленькое кладбище на холме близ переделкинской церкви, где Чуковский был похоронен, рядом с Пастернаком и старыми большевиками, представляло из себя земельное месиво цвета кофе, и мы осторожно шагали по тропинкам, порой цепляясь за оградки, чтобы не скатиться вниз с маленькой возвышенности. “Он умер вот в такой день”. – кто-то прошептал мне. Не горбясь, держась прямо, Лидия Корнеевна стояла у могилы, высокая, седовласая, величественная, похожая на героиню-кальвинистку из Новой Англии. Один из писателей как-то сказал о ней: “Когда в сельской местности случается наводнение, то посреди потока воды обычно стоит ветка и, противостоя ему, показывает уровень потопа. Такова Лидия Корнеевна. Всегда одна и та же. Несгибаемая. Не идущая на компромисс.” За эту вызывающую независимость – ее романы о сталинском периоде публиковались на Западе -, за ее публичную защиту физика Андрея Сахарова, когда он находился под жестокой атакой осенью 1973 года и за то, что она предоставила убежище Солженицыну в его последние месяцы пребывания в Советском союзе, ее исключили из союза писателей СССР.

=====

Пускать по кругу заведомо непубликуемые произведения является давней русской традицией, идущей ещё с пушкинских времён, когда 150 лет назад царь и его цензоры блокировали публикацию некоторых из его стихов.

Русские называют это явление samizdat, что дословно означает “самопубликация”.

С приходом электронного века и удобных малогабаритных кассетных магнитофонов самиздат претерпел настоящую революцию, и сделал работу сторожевых псов идеологии бесконечно более сложной.

Писатель или юморист с гитарой может спеть какую-либо забавную песенку с политическим подтекстом на дружеской вечеринке и, если кто-то захватил с собой кассетный магнитофон, то неподцензурное тиражирование начнётся тут же, и волнами будет расходиться до бесконечности. Русские подобрали этому явлению очень подходящее слово – magnitizdat, то есть “магнитофонная самопубликация”.

Благодаря этому медиуму, современные, стоящие вне закона менестрели советского общества сумели достучаться до многомиллионной аудитории, причём не только до молодых людей и недовольной строем интеллигенции, но и до технократов и даже правительственных и партийных чиновников, тайком восхищающихся их творчеством.

Начиная примерно с 1960-х годов, когда Хрущев выпустил заключённых сталинских лагерей, пара десятков таких бардов приобрела известность. Наиболее известными фигурами этого подпольного мира стали Булат Окуджава, Владимир Высоцкий и Александр Галич. Все они добились успеха внутри советского культурного истеблишмента, частью которого сами и являлись.

=====

Самый популярный из бардов на сегодняшний день безусловно Высоцкий, стильный, светловолосый, известный всей стране актёр московского либерального театра на Таганке, где я несколько раз смотрел его выступления. Высоцкий женат на известной французской кинозвезде Марине Влади и стал идолом всей молодёжи.

В юности он побывал в лагерях [8], вышел оттуда во время хрущевской оттепели и помирился с режимом, играя в кино рассчитанные на патриотическое воспитание молодёжи роли альпинистов, геологов и осваивающих Сибирь комсомольцев.

На телевидении и в театре на Таганке, актёр, который едва разменял пятый десяток, имеет хорошую репутацию благодаря сыгранным им ролям Гамлета, Галилея в спектакле по Брехту, и Печорина в лермонтовском “Герое нашего времени”.

Высоцкий умело идёт двумя курсами. Его пять официально записанных пластинок включают чисто советские песни об альпинистах, дружбе, космонавтах и погибших в войне. Даже его неофициальный репертуар, включающий юмористические напевы, где высмеивается шахматист Бобби Фишер, жесткая игра канадских профессиональных хоккеистов или председатель Мао, исполняется с долей здорового патриотизма, и он может спокойно играть его на концертах, а армия самодеятельных исполнителей может петь это все под гитару на улицах, ничего не опасаясь. Чем уже круг его слушателей, особенно если это группа актеров, пьющая до утра, тем на больший риск он идёт.

Один писатель с восторгом пересказывал мне, как Высоцкий в песне потешался над безграмотной и бессвязной речью директора завода, что было явно рассчитанное на симпатию московской интеллигенции, свысока смотрящей “на наших неотесанных начальников”. Однако так далеко он заходит очень редко. Один из номеров Высоцкого обыгрывает “неравенство звуков” в нотном стане, намекая на сословность сознания советского официоза. Другая, “Баллада о валютном магазине”, высмеивает культурную элиту, толпящуюся в специальных торговых точках, где ничего не продают за рубли, чтобы купить за особые сертификаты ковры, шубы или икру. В третьей песне, под именем вымышленного персонажа “Сережка Фомин”, бичует чиновников, просидевших всю войну в тылу, но получивших высшие правительственные награды.

Кровь лью я за тебя, моя страна
И все же мое сердце негодует
Кровь лью я за Сережку Фомина
А он сидит и в ус себе не дует.

Но, наконец, закончилась война
С плеч сбросили мы словно тонны груза
Встречаю раз Сережку Фомина
А он – герой Советского Союза [9]

У Высоцкого много песен о тяготах лагерной жизни, о судьбе штрафных батальонов на фронте, и есть одна смелая баллада, повествующая о душевной травме нормального человека, помещенного сумасшедший дом, где настоящие умалишённые угрожают ему: “и рассказать бы Гоголю про нашу жизнь убогую, ей богу этот Гоголь бы нам не поверил бы”. Но осторожный Высоцкий, имеющий дар вуалировать инсинуации, в своих песнях никогда прямо не говорит, попал ли человек в лагерь человек в лагерь или в психолечебницу за политические преступления или за что-то менее подрывное. И это лишает остроты многих из его песен.

Вся глава:

Хедрик Смит. Русские. Глава 16. Интеллектуальная жизнь.