Архив Митрохина (продолжение).
Mar. 16th, 2025 06:05 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dorvaloisХотя Якир был истощен многолетними преследованиями, он каким-то образом нашел в себе силы сопротивляться на ранних стадиях допроса, но в конце концов сломался под длительным давлением. По жестоким торжествующим словам его главного следователя, “он начал оценивать свои действия и содержание антисоветской литературы, которую он распространял, достаточно объективно и политически правильно”. В конце концов Якира убедили поставить свою подпись под шаблонным признанием, продиктованным КГБ:
В ходе следствия я понял, что совершил целый ряд преступных действий. Я подписывал письма клеветнического содержания, в которых утверждалось, что в нашей стране людей осуждают за их убеждения; дал ряд интервью иностранным корреспондентам, в которых содержались клеветнические утверждения; хранил, тиражировал и распространял документы аналогичного содержания; часто передавал тенденциозную информацию иностранным корреспондентам, которые использовали ее в пропагандистских целях. Осознав всю серьезность содеянного, я искренне раскаиваюсь. В будущем я не только не повторю этого, но и сделаю все возможное, чтобы повлиять на близких мне людей и показать ошибочность их позиции. 33
Слом Красина на допросе вызвал в диссидентских кругах гораздо большее удивление, чем срыв Якира. Согласно его досье в КГБ, “[Красин] выделялся особенно враждебным отношением к советской системе, которое он принял в молодости, упрямством и последовательностью в работе, а также готовностью доводить дело до конца, невзирая на препятствия”. Он был соавтором самиздатской “Юридической инструкции”, в которой всем вызванным на допрос в КГБ рекомендовалось отказываться отвечать на вопросы. В семи случаях между 1968 и 1972 годами, когда его самого допрашивали в КГБ, Красин добросовестно следовал своему же совету. Однако после длительного наблюдения Пятое управление пришло к выводу, что “вежливый и спокойный” допрос, “абсолютно без усмешек”, в сочетании с сочувствующим подсадным зэком в одной с ним камере, в конце концов, сломит его сопротивление. Известно, что Красин был готов не соглашаться с другими диссидентами, и в 1971-72 годах он все больше отчаивался по поводу их перспектив. По его словам, “на последних баррикадах осталось мало защитников”. 34
Как и ожидалось, Красин предстал перед допрашивающими в вызывающем настроении. Когда его следователь, подполковник Павел Александровский, спросил: “Почему вы отказываетесь сказать, что вы делали, если вы не считаете это преступным?”. Красин ответил: “Я не считаю это преступным, а вы считаете. Поэтому, если бы я вам рассказал, я бы дал вам уличающие меня материалы, чего я не хочу делать”. Первая брешь в обороне Красина была пробита агентом КГБ в его камере, который сделал вид, что его арестовали за операции с иностранной валютой, и попросил у Красина совета, как отвечать на предъявленные ему обвинения. Вместо того чтобы просто сказать ему не отвечать на вопросы, Красин показал ему, как выстроить наилучшую защиту во время допроса. Похвалив знания Красина в области уголовного кодекса, подсадной призвал его последовать своему совету и оспорить выдвинутые против него обвинения:
Какой ты хитрый, и как хорошо знаешь законы! Любому следаку можешь противостоять. Им не получится тебя обмануть или запугать! Коль сможешь доказать, что у тебя не было преступного умысла, то поможешь своим друзьям на воле!
Сокамерник Красина по КГБ утверждал, что от своего прежнего политического скептицизма он перешел к диссидентским взглядам Красина и постепенно убедил его, что, отстаивая эти взгляды на допросах, он продолжит борьбу за российскую демократию. Согласно абсурдному и штампованному языку протокола допроса, “агент также ввел в их беседу тему красоты природы, значимости искусства и литературы. Это возродило в Красине любовь к жизни и заставило его забыть горькое разочарование”. Дошедшие до него слухи о том, что Якир сейчас разговаривает со своим следователем, похоже, окончательно убедили Красина прислушаться к совету своего сокамерника. “Мысль о том, что Якир дает полные, правдивые и подробные показания, – заявил его следователь Александровский, – висела над ним, как дамоклов меч”. 35
Первые ответы Красина на вопросы Александровского были крайне осторожными. Вначале он ограничивался опровержением предполагаемых доказательств того, что он пытался подорвать или ослабить советскую власть, отказываясь отвечать на вопросы, которые считал наводящими. Он готовил письменные ответы на те вопросы, на которые соглашался ответить, иногда составляя и исправляя несколько черновиков, прежде чем передать один из них следователю. Эта трудоемкая процедура продолжалась два месяца, в течение которых Красин предоставил, по мнению КГБ, “только бесполезную информацию”. Однако, как и все хорошие следователи, Александровский был терпелив. “Важность этих первых допросов, – считал он, – заключалась в том, что они позволили установить психологический контакт”.
Первый признак прорыва наметился 27 сентября 1972 года. Как обычно, Красин настаивал: “Обвинения против меня чудовищны. Я не могу делать то, что противоречит моей совести. Я не могу признать себя виновным в том, чего не делал, или раскаяться в преступлениях, которых не совершал”. Но впервые он, казалось, признал, что его карьера диссидента подошла к концу. “Я не буду, – объявил он, – продолжать свою работу”. Красин добавил, что он не верит, что главной целью Александровского было приговорить его к новому сроку в исправительно-трудовом лагере. Отныне рамки допроса были расширены. Каждый день Александровский позволял Красину выбирать тему для разговора, но при удобном случае старался развить их беседу так, чтобы показать безнадежность его положения и дела диссидентов.
Обсуждая борьбу с контрреволюцией в эпоху Дзержинского, Александровский упомянул дело заклятого анти-большевика Бориса Савинкова (фото), которого в августе 1924 года выманили обратно в Россию.
Сокамерник Красина, подсаженный КГБ, с готовностью подхватил тему продолжительности допроса Савинкова.
Ответ, который Красин, несомненно, узнал из книги, одолженной ему его следователем, заключался в том, что всего через девять дней Савинков публично отказался от своей “кровавой борьбы” против большевистского режима и заявил, что безоговорочно признает советское государство. 36
Когда Красин спросил его, почему Савинков отказался от своих слов, Александровский ответил, что он увидел безнадежность своего положения, осознал, что его борьба против советской власти обречена на провал, и понял, что его действия противоречат интересам русского народа.
Если на допросе Красин проявлял интерес к какой-либо теме, Александровский старался найти ему соответствующие книги и статьи, которые могли бы оказать на него “положительное влияние”. Считалось, что особое впечатление на Красина произвел захватывающий рассказ британского журналиста Александра Верта в книге Russia at War (Россия в войне) о стойкости и победе советского народа во время Великой Отечественной войны.
Однажды Красину даже дали экземпляры запрещенного периодического издания “Посев”, издаваемого эмигрантским НТС (Народно-трудовым союзом), в котором были статьи его самого и Якира.
Красин, по отчётам, потирал руки в предвкушении, чтения страниц этого периодического издания.
Через некоторое время он с отвращением отложил экземпляры “Посева”, заявив, что это “белогвардейский бред” и что он никогда не читал “ничего столь примитивного и лишенного идей”.
Ознакомившись с делом, Митрохин заподозрил, что Красину были переданы сфабрикованные экземпляры периодического издания, специально предназначенные для того, чтобы вызвать его возмущение.
Разрыв Красина с женой Емелькиной, которая была сослана во внутреннюю ссылку в Есинейск, также использовался для усиления эмоционального давления на него. Александровский цинично заметил: “Красин очень любил свою жену и ради нее был готов на все”. Посетив Емелькину в Есинейске, он обнаружил, что она тоже отчаянно хотела воссоединиться с мужем. Вероятно, чтобы получить разрешение на посещение Красина, Емелькина согласилась открыть, где она спрятала “антисоветскую литературу”. После эмоциональной встречи с женой в январе 1973 года Красин сообщил Александровскому местонахождение четырех тайников, в которых хранилось шестьдесят якобы подрывных иностранных изданий и 140 микрофильмов (всего 5000 кадров) других “антисоветских текстов”. 37 Дальнейшее давление на Красина оказывалось во время визитов его матери и других родственников и друзей, которых КГБ умело запугивал. 38
Однако даже после того, как Красин согласился признать себя виновным в предъявленных ему обвинениях, он почти два месяца отказывался оговорить своих друзей. Шаг за шагом Александровский преодолевал его сопротивление. Сначала Красин согласился рассказать о диссидентах, которые уже дали признательные показания, затем об иностранных корреспондентах, покинувших Москву, и советских эмигрантах в США и Израиле, которые, как он выразился, были “вне досягаемости КГБ”. Затем он назвал людей, которые, по его словам, не совершали никаких уголовных преступлений, а просто читали “антисоветскую литературу” и присутствовали при передаче иностранным корреспондентам “Хроники текущих событий”. Затем, почти в одночасье, то, что осталось от сопротивления Красина доносам на своих товарищей по диссидентству, рухнуло. Он потратил десять дней на то, чтобы написать от руки документ объемом более ста страниц, в котором излагались улики против диссидентов, были установлены личности шестидесяти из них и приводились подробности многочисленных происшествий, ранее неизвестных Пятому управлению, в том числе и происхождение “Хроники текущих событий”. Торжествующему Александровскому казалось, что Красин “освобождает себя от большого груза”.
По подсказке Александровского, Красин потратил два месяца на составление обращения к своим соратникам-диссидентам, которое было зачитано вслух на собрании в квартире Якира в апреле 1973 года и, согласно отчету КГБ, “произвело сильное впечатление”. “Мы начали с требования соблюдать законы, – заявил Красин, – но закончили их нарушением. Мы забыли основную истину, что мы граждане СССР и обязаны уважать и соблюдать законы нашего государства”. Пятьдесят семь диссидентов, названных Красиным и Якиром, были вызваны на допрос в московский КГБ. Некоторые из них были подвергнуты эмоциональной конфронтации с Красиным и Якиром, которые призывали их прекратить диссидентскую кампанию. Согласно записям КГБ, сорок два человека капитулировали. Еще восемь “колебались в оценке своей деятельности”, но “дали заверения, что в будущем не совершат никаких антиобщественных действий”. Только семеро не раскаялись в содеянном; все они получили официальные предостережения и были взяты под “оперативное наблюдение”. В течение 1973 года 154 человека, связанных с диссидентским движением, были предупреждены КГБ Москвы, восемьдесят из них “за хранение, написание и распространение идеологически вредных материалов, а также за антиобщественное и политически вредное поведение”.
Суд над Якиром и Красиным открылся в Москве 27 августа 1973 года. Солженицын заранее оценил его как “унылое повторение неуклюжих сталинско-вышинских фарсов”: “
В 1930-е годы… эти фарсы, несмотря на примитивную постановку, на серость масляной краски, громкий голос суфлера, все еще пользовались большим успехом у “мыслящих людей” среди западной интеллигенции… Но если на процесс не будут допущены [иностранные] корреспонденты, это означает, что он был спущен на две ступени ниже”.
Однако западные корреспонденты были приглашены на пресс-конференцию КГБ, на которой Якир и Красин демонстрировали перед телекамерами свою вину и раскаяние. 39 Преображение Красина казалось настолько поразительным, что некоторые диссиденты ошибочно подозревали, что он все это время был агентом КГБ. 40
В Центре показательный процесс был воспринят как триумф. Приободрённые похвалами начальства, сотрудники, ведшие дела Якира и Красина написали пышущую самодовольством статью в секретном внутреннем ежеквартальном журнале КГБ “Сборник”, объясняя, как “детально разработанная тактика допроса обвиняемых” и “глубоко продуманная тактика обработки в камере [тюрьмы]” хорошо обученными подсадными в совокупности “определили положительные результаты при рассмотрении дела”. 41
САХАРОВ И СОЛЖЕНИЦЫН, однако, все еще оставались вне досягаемости карающей руки КГБ. Пока шел суд над Якиром и Красиным, они повысили ставки в своей кампании, публично критикуя уступки, сделанные Соединенными Штатами Советскому Союзу во имя разрядки между Востоком и Западом. 17 сентября Сахаров обратился с публичным обращением к Конгрессу США, в котором просил поддержать поправку Джексона-Вэника, выступающую против предоставления СССР статуса наибольшего благоприятствования, пока он не отменит ограничения на эмиграцию:
Поправка не является вмешательством во внутренние дела социалистических стран, а просто защитой международного права, без которого не может быть взаимного доверия”. 42
Письмо Сахарова, напечатанное большими буквами в газете Washington Post, было признано способствующим фактором в убеждении Конгресса принять поправку, несмотря на противодействие администрации Никсона.
Политбюро отреагировало с предсказуемой яростью. Брежнев осудил письмо Сахарова как “не просто антигосударственный и антисоветский поступок, а троцкистский поступок”. Он заявил, что они слишком долго терпели поведение Солженицына и Сахарова: “Мы должны были остановить их сразу же”. Андропов, теперь уже полноправный (голосующий) член Политбюро, пытался поддержать коллективное возмущение своих коллег с помощью серии искаженных докладов разведки. Солженицын и Сахаров, заявил он, “активизировали продажу своих услуг реакционным империалистическим, и особенно сионистским, кругам”, и ими манипулируют западные спецслужбы или они фактически в сговоре с ними. 7 февраля 1974 года Андропов представил в Политбюро очередной проект постановления о лишении Солженицына гражданства и высылке его из Советского Союза. Одновременно он направил угрожающее личное письмо Брежневу, подразумевая, что если указ не будет утвержден, то среди высших партийных и военных деятелей возникнет серьезное недовольство:
... Я считаю невозможным, несмотря на наше желание не навредить международным отношениям, откладывать решение проблемы Солженицына дальше, потому что это может иметь крайне неприятные последствия для нас внутри страны”.
На этот раз давление КГБ на Брежнева и его коллег увенчалось успехом. 11 февраля Политбюро официально одобрило “предложения товарища Андропова”. 43 Три дня спустя Солженицын был насильно посажен сотрудниками КГБ на борт самолета Аэрофлота во Франкфурт. Когда самолет взлетел, он перекрестился и поклонился родине, которую, возможно, никогда больше не увидит. 44
Из Франкфурта Солженицын переехал в Цюрих, где снял дом в центре города.
Парадоксально, но КГБ было легче проникнуть в его окружение в Швейцарии, чем в России.
За границей, среди незнакомых людей, Солженицыну было гораздо труднее, чем дома, отличить друга от врага.
КГБ быстро воспользовался его симпатией к Пражской весне, используя агентов StB в чешской эмигрантской общине, чтобы завоевать его доверие.
Первой, кто это сделал, была офицер StB русского происхождения Валентина Голуб. 45 Хотя в документах, отмеченных Митрохиным, не зафиксирована ее первая встреча с Солженицыным, она, похоже, появилась на пороге его дома в первый день его пребывания в Цюрихе, утверждая, что она из Рязани (где он был школьным учителем) и неся букет роз и сирени. Она передала ему записку со старой рязанской пословицей и сказала, что букет должен напомнить ему о сирени, которая цветет в Рязани каждую весну. 46 Всего через несколько недель Голубова и ее муж, доктор Франтишек Голуб (также агент СБ), сумели устроиться в качестве неофициальных советников Солженицына в Цюрихе, причем Валентина также выполняла функции его секретаря и пресс-секретаря по совместительству. 47
Пфеффикон сегодня
В марте 1974 года Голуб отвезла Солженицына на выставку картин художницы Люции Радовой в городе Пфеффикон, недалеко от Цюриха, принадлежавшую чешскому эмигранту Оскару Краузе.
Когда Краузе рассказал ему, что он тоже был политическим заключенным, сидел в чешских тюрьмах, Солженицын обнял его и разрыдался.
Затем Голубы познакомили его с молодым чешским писателем Томашем Ржезачем (кодовое имя РЕПО), как и они сами, офицером StB, который проник в эмигрантское сообщество, выдавая себя за диссидента. Позже Солженицын согласился, чтобы доктор Голуб отредактировал работу семи переводчиков, готовящих чешское издание “Архипелага ГУЛАГ”, а Ржезач перевел длинную поэму, написанную белым стихом “Прусские ночи”, которую Солженицын написал в заключении в 1949 году. 48
Таким образом, Солженицын стал последним в длинном ряду ведущих советских эмигрантов, восходящем к белогвардейским и троцкистским лидерам межвоенного периода, неосмотрительно включивших советских агентов в число своих наиболее доверенных советников. 49 Мысль о том, что Голуб и Ржезач будут переводить произведения великого еретика, должна была заставить Центр задуматься. Но
Было сочтено, что с оперативной точки зрения оправдано, чтобы РЕПО перевел все материалы Солженицына, не отказываясь переводить и антисоветские фрагменты и не пытаясь их смягчить, поскольку в противном случае он мог потерять доверие Солженицына, а тексты в любом случае будут переведены кем-то другим.
Ввиду важности дела ПАУКА (Солженицына) инструкции для РЕПО были составлены лично и вне сомнения при консультациях с КГБ, начальником внешней разведки StB Хладиком и его заместителем Довиным. 50
Разведданные, полученные от Голуб и Ржезача, позволяли КГБ отслеживать контакты Солженицына со сторонниками внутри Советского Союза, а также его деятельность на Западе. 2 мая Андропов доложил Политбюро:
[Солженицын] вынашивает планы ведения подрывной деятельности против СССР. Проживая в Цюрихе, он установил, в частности, контакты с представителями чехословацких эмигрантов в Швейцарии, с помощью которых он намерен организовать нелегальную доставку в Советский Союз своих произведений и других материалов антисоветского характера”. В беседе с чехословацкими эмигрантами Солженицын заявил, что его дальнейшая деятельность будет подчинена прежде всего интересам “оппозиции внутри СССР”.
Следуя обычной практике, Андропов не назвал своих источников по имени; в частности, он не сообщил Политбюро, что главные эмигранты, с которыми Солженицын вел эти беседы, были агентами StB. 24 июля он сообщил, что Солженицын создал “Русский социальный фонд”, используя гонорары от своих книг, для “помощи семьям политических заключенных, содержащихся в советских лагерях”. Как и в других случаях, Андропов также дал сильно искаженную оценку влияния Солженицына в изгнании. “Имеющаяся информация, – сообщил он Политбюро, – свидетельствует о том, что после высылки Солженицына за границу интерес к нему на Западе неуклонно падает”. В тот самый момент первый том “Архипелага ГУЛАГ” был явным бестселлером, только в США его тираж составил 2 миллиона экземпляров в мягкой обложке. 51 Оценки КГБ по Солженицыну, как и по некоторым другим темам, были искажены на двух уровнях. Во-первых, резидентуры в той или иной степени говорили Центру то, что он хотел услышать. Во-вторых, Андропов говорил Политбюро то, что оно хотело услышать, – что летом 1974 года подчеркивало правильность решения об отправке Солженицына в ссылку, но не включало феноменальные показатели продаж его книг на Западе.
19 сентября 1974 года Андропов утвердил крупномасштабный, “многогранный план” (№ 5/9-16091) по дискредитации и дестабилизации Солженицына и его семьи и прерыванию его связей с диссидентами в Советском Союзе. Офицер Пятого управления, имевший опыт работы по делу ПАУКА, был направлен в Швейцарию в долгосрочную командировку для руководства серией операций против Солженицына. 52
Солженицын и Решетовская
КГБ спонсировал серию враждебных книг и статей, среди которых были мемуары, опубликованные под именем его первой жены Натальи Решетовской, но, вероятно, в основном составленные службой А.
В 1975 году Ржезач внезапно исчез из Цюриха, прихватив с собой рукопись “Прусских ночей”, и отправился в Москву, чтобы начать работу над биографией, призванной уничтожить репутацию Солженицына.
Вскоре после этого Солженицын понял, что его предали Голубы, на которых он полагался с самого приезда в Цюрих, и порвал с ними все контакты. 53 Андропов отдал приказ поддерживать “атмосферу недоверия и подозрительности между ПАУКОМ и окружающими его людьми”, снабжая Солженицына постоянными слухами о том, что другие люди из его окружения являются агентами КГБ или обманывают его различными способами.
План по дестабилизации Солженицына также был направлен на то, чтобы “создать нервозное состояние в его семье” посредством постоянного потока угроз в адрес его детей и отправки подозрительных посылок, которые выглядели так, как будто в них могла находиться взрывчатка. 54 Сахаровы подвергались аналогичному обращению. Незадолго до того, как Елене Боннэр должны были сделать операцию на глазах, им прислали фотографии глаз, вырезанных из глазниц, и прочие ужасающие картинки в таком роде. На Рождество 1974 года они получили десятки конвертов с фотографиями автомобильных аварий, операций на мозге и снимки обезьян с вживленными в их мозг электродами. 55
«Все эти угрозы, сказал Солженицын журналу Time, – исходят от одной и той же организации – КГБ». 56
Что больше всего поражает в кампании КГБ против Солженицына во время его швейцарской ссылки, так это огромный приоритет и ресурсы, выделенные на нее.
План агентурно-оперативных мероприятий”, который должен был быть реализован в 1975 году против Солженицына и эмигрантского журнала “Континент”, с которым он был связан, был совместно согласован в конце предыдущего года Крючковым, Григоренко и Бобковым (руководителями Первого главного, Второго главного и Пятого управлений).
Она состояла из девятнадцати разделов, из которых только первые три предусматривали двадцать различных враждебных операций. 57 Резидентуры в Берне, Женеве, Карлсхорсте, Лондоне, Париже, Риме и Стокгольме были задействованы в проведении “агентурно-оперативных мероприятий”, планировался ряд совместных операций с другими спецслужбами советского блока. 58 В июле 1976 года планы еще более активных мер, вновь предложенные совместно Крючковым, Григоренко и Бобковым, были одобрены Андроповым. 59
Кампания по дестабилизации имела некоторый успех. Швейцарские газеты сообщали, что Солженицын просил защиты полиции, но не получил её. Преследования со стороны КГБ в Цюрихе, вероятно, по крайней мере, частично повлияли на его решение переехать в Соединенные Штаты в 1976 году. 60 После высылки из России двумя годами ранее Солженицын утратил часть того огромного морального авторитета, которым он ранее обладал как преследуемый диссидент. Раздраженный тем, что он считал безразличием Запада к советской угрозе, он стал обличать, иногда в апокалиптических тонах, моральные недостатки Запада, который он не понимал до конца. Поселившись в Вермонте, он стал фактически затворником в своем поместье площадью пятьдесят акров за забором высотой в два с половиной метра, обнесенным колючей проволокой, и посвятил себя написанию серии исторических романов о России в годы, предшествовавшие Октябрьской революции.
Жизнь Солженицына в качестве затворника (с периодическими выездами для произнесения торжественной речи в Гарварде в 1978 году (фото из архива Митрохина) и других торжественных заявлений о Востоке и Западе) скорее всего совсем избавила его и окружение от контактов с агентами КГБ, подобного тому, что произошло в Цюрихе.
Ранее, 23 августа 1975 года, Андропов утвердил проект директивы (№ 150/С-9195), совместно предложенный начальниками Первого главного и Пятого управлений, Крючковым и Бобковым, устанавливающий в качестве главного приоритета в операциях против эмигрантов проникновение хотя бы одного нелегала в ближайшее окружение Солженицына.
Когда Солженицын переехал в США, операции против него были поручены Л. Г. Болботенко, сотруднику линейного отдела КР в нью-йоркской резидентуре.
Хотя предпринималось множество активных мер, направленных на дискредитацию Солженицына и его сближение с другими эмигрантами, нет никаких свидетельств того, что кому-либо из нелегалов удалось завоевать его доверие. 61
Несмотря на то, что КГБ не удалось проникнуть в вермонтское убежище Солженицына, к концу 1970-х годов комитет, по-видимому, был в целом удовлетворен тем, что репутация великого писателя на Западе резко упала.
Летом 1978 года ПГУ и Пятое управление совместно организовали показ видеозаписи выступления Солженицына в Гарварде (фото) на встрече ведущих деятелей КГБ и партии.
Это был экстраординарный момент в советской истории.
Никогда прежде, почти наверняка, не собиралась такая аудитория, чтобы послушать лекцию ведущего противника советской системы. 62
Московская знать, вероятно, внимательно наблюдала за тем, как Солженицын читал под моросящим дождем, мочившим мантии академиков, свою лекцию в Гарварде, бескомпромиссную “меру горькой правды”. Он осудил тех на Западе, чье молчание и инертность сделали “соучастниками” страданий, выпавших на долю тех, кто жил под коммунистическим правлением. Развращенный материализмом и эгоистичным индивидуализмом, Запад морально обнищал: “Двести или даже пятьдесят лет назад в Америке казалось бы совершенно невозможным, чтобы человеку была предоставлена безграничная свобода без всякой цели, просто для удовлетворения его прихотей…”. Хотя многие в Гарвард-Ярде были настроены скептически, а некоторые, вероятно, кипели от негодования, они послушно следовали традиции и аплодировали выступлению Солженицына. 63
За показом выступления КГБ последовали комментарии сотрудников ПГУ и Пятого управления. Хотя краткие заметки Митрохина сообщают только об их выводах, они, вероятно, ссылались на враждебный прием, оказанный “горькой правде” Солженицына газетами “Нью-Йорк Таймс” и “Вашингтон Пост”. Ведущий автор “Таймс” счел “мировоззрение г-на Солженицына… гораздо более опасным, чем тот беззаботный образ жизни Запада, который он находит так раздражающим”, а “Пост” осудила его “грубое непонимание западного общества”. Комментаторы КГБ были согласны с тем, что Солженицын оттолкнул от себя американских слушателей своими “реакционными взглядами и непримиримой критикой американского образа жизни, что не могло не сказаться отрицательно на его авторитете в глазах Запада и его дальнейшем использовании в антисоветской пропаганде”. Совещание КГБ и партийных авторитетов пришло к выводу, что никаких активных мер по противодействию Гарвардскому посланию не требуется. 64 Солженицын, по их мнению, достаточно дискредитировал сам себя.
