dorvalois

Мы врубаемся в музыку Джими Хендрикса, но это не означает, что мы не готовы сражаться за нашу Родину. Молодой рок-фан, 1974

Рок. Тяжёлый рок. Живьём.

Этот драйв, которого ни с чем не спутаешь, пульсирующий ритм рока.

Звукоусилители на пределе мощности. Паренек в кожаной куртке двигает бегунки пульта и периодически спускается в проход зала для проверки децибел. Высокий, поджарый Валерий Вернигор запевает сначала Evil Woman*, а потом Spinning Wheel, оба хита из репертуара группы Blood, Sweat and Tears.

Поёт он с чувством. На английском. Можно было бы спутать с оригиналом, если бы не резкие риффы трубы и тромбона.

Над электронным синтезатором, покачиваясь в такт ритму, колдует дeнди с козлиной бородкой, облаченный в ярко-красную рубашку. Ряд электрогитаристов с волосами до плеч трудится во всю, делая туловищем круговые движения, свойственные рок-н-роллу.

В центре сцены – Лёша Козлов, с редкими длинными волосами и солженицынской бородкой, задаёт бешеный волнообразный ритм на альт-саксофоне. Помещение заполнено звуком. Я всё время слышу раздающиеся вокруг меня бурные аплодисменты. Затем вступает, исполняя высоким тенором медли из Jesus Christ Superstar, Махурдат Бади, родившийся в Москве перс, также с волосами до плеч.

(*Хедрик ошибается, в репертуаре этой группы нет песни с таким названием. Песня Evil Woman принадлежит группе Electric Light Orchestra и вышла в 1975 году, то есть после отъезда автора из СССР. Смит мог спутать её с номером ВSТ Lucretia Mac Evil. Эта песня вышла в 1970 году и даже в США не была сильно популярной, так что Вернигор вполне безопасно мог её петь. – прим. перев.)

Практически в любой западной стране эта сцена была бы совершенно обычной. Но мы в Москве, в марте 1974 года. Это, конечно, не совсем запретный плод, но всё очень похоже на украдкой вкушаемый воздух свободы. Публика, числом примерно в 400 человек, в основном молодые люди, сгрудилась в каком-то ужасном зале заседаний в одном из тех зданий, которые были возведены при Сталине, чтобы демонстрировать «достижения народного хозяйства».

Одно из зданий Московского физико-технического института в 1970е годы

Но не только антураж происходящего нереален, таков же и лидер группы Алексей Козлов. Лёша для друзей – он один из тех интригующих русских, которые живут двойной жизнью, потому что предмет их настоящей страсти находится под запретом или на грани запрета. Художники-абстракционисты занимаются установкой театральных декораций или рисуют иллюстрации для книг, чтобы прожить. Скульпторы со склонностью к созданию религиозных скульптур или свариванию на досуге из металла порнографических фигур, неплохо зарабатывают, ваяя надгробные памятники для сильных мира сего. Сатирики пишут книжки для детей. Джазовый пианист и преподаватель музыки, основная работа которого – ассистент преподавателя автоматики и телемеханики в Московском физико-техническом институте, который основал и до сих пор спонсирует Московскую джаз-школу, очевидно потому, что организации, которым больше подходит такого рода деятельность, не были готовы серьёзно заниматься джазом.

Сам Козлов по образованию архитектор. С 1962 года его официальной работой является работа специалиста по промышленному дизайну Всероссийского НИИ технической эстетики. Но он также и джаз-рок музыкант- фрилансер, начавший в сорок лет слушать западные радиопередачи про джаз, выходившие в эфир с начала 1950-х годов и экспериментировавший с диксилендом, свингом, хот-джазом, би-бопом, кул-джазом и роком и теперь разрабатывающий свой собственный стиль. Годами ему приходилось репетировать в таких обстоятельствах и местах, где люди, включая его родителей, не могли бы его застать. Он сам пошил футляр из плотного бархата и проделал в нём три отверстия – одно для мундштука, и два для рук. Он запихивал свой саксофон внутрь этого мешка на манер волынщика и дул в саксофон, стараясь не беспокоить соседей.

На сцене он очень живой, репетирует свои собственные аранжировки и композиции, когда не играет на саксофоне. Вне сцены он настолько расслаблен, что кажется, что у него нет костей. «Я берегу энергию, чтобы выплеснуть её во время исполнения», – говорит Алексей. Скромный в одежде и манерах, Лёша много не пьёт и не курит, зато играет в карты серьёзно, так же, как исполняет музыку. В 1960-е годы он играл на саксофоне в нескольких советских группах, которые и сейчас исполняют танцевальную музыку в стиле пятидесятых и был послан ЦК ВЛКСМ на Варшавский джаз-фестиваль 1962 года в качестве представителя советского джаза. Но постепенно он начинает дрейфовать в сторону от официальной музыки.

Однажды, в середине 1960х годов, Леонид Переверзев - (1930-2006), на фото, звукоинженер, которого любовь к джазу и энциклопедические знания этой музыки сделали ведущим комментатором ТВ, вёл передачу на московском телевидении, иллюстрируя её предварительно записанными роликами музыки группы Козлова. Но «редакторы», как мягко выразился один из музыкантов группы, вырезали один из номеров, потому что сочли неприличными движения Алексея и музыкантов во время исполнения.

Козлов отошёл от ортодоксальной музыки ещё дальше и является сейчас гуру молодых музыкантов, желающих овладеть секретами исполнения рок-музыки. Некоторые из них учатся на отделении классической музыки в Московской консерватории. Алексей Козлов создал некий гибрид из джаза и рока, сочетание тяжёлого ритмического драйва и громкого рóкового электрозвука с джазовой импровизацией и духовыми инструментами эры биг бэндов. Само собой, русская молодёжь без ума от его исполнения, но он вынужден развиваться с осторожностью. В то время, когда я был в Москве, его музыка не была под официальным запретом, но рассматривалась как находящейся в «серой» зоне.

Музыка группы Козлова пользуется такой популярностью среди молодых знатоков, что, несмотря на то, что она совершенно неофициальна, абсолютно неприбыльна и нигде не рекламируема, он играет от 15 до 30 концертов в год, каждый из которых организован частным образом, и на них приглашается тщательно отобранная аудитория. Как в том концерте, который я видел. Козлова приглашают молодые автомобилестроители, горные инженеры, техники, студенты инженерных ВУЗов и прочие группы молодых людей из таких городов как Донецк, Днепропетровск или Куйбышев, где власти, часто будучи не в курсе, что именно он играет, не так привередливы в ограничениях, как московские боссы. Но Козлов осторожен, он старается не выпустить дело из-под контроля и не испортить концерт. В конце 1974 года, во время его выступления в московском доме учёных, аудитория начала что-то вскрикивать в стиле мировых традиций рок-концертов, но выходя далеко за рамки поведения советской аудитории. Козлов вежливо попросил их умерить пыл. «Я рассматриваю рок как ветвь современной академической музыки», сказал он тогда. «Мы стараемся исполнять его в таком разрезе и просим вас реагировать на исполнение должным образом». Аудитория прислушалась к его словам.

Тем более что крышку над основной публикой держат плотно. За исключением его фанов, российская публика даже не подозревает о существовании Козлова. Побывать на его концерте, как и на других событиях полуподпольной русской культуры для обычного человека сравнимо с просмотром падения метеорита. Он мелькает на небосводе лишь на мгновение. Если тебе повезло оказаться на улице в нужное время, и ты посмотрел в нужном направлении, то ты увидишь его. Но всё остальное время небо выглядит обычным, и ты можешь поклясться, что звёзды с неба не падают. Для того, чтобы приобщиться к музыке Козлова, ты должен получить вначале информацию о его концерте, а для того, чтобы на него попасть, тебе понадобятся связи. Однако, мне показалось удивительным, что молодыми талантами усыпан горизонт сегодняшней страны Советов. Они сколачивают небольшие группы по всему Союзу, просачиваясь сквозь идеологические стены, которые стараются возвести вокруг молодёжи консерваторы-старики.

Говорить в целом о советской молодёжи так же глупо как говорить о американской. Московский студент ВУЗа из семьи, где глава ездит за границу, бесконечно далёк от молодого рязанского рабочего, хотя их разделяет лишь 120 км. Что уж говорить о молодёжи на Крайнем Севере или в Сибири. Но один язык объединяет их всех – язык поп-музыки. В 1971 году газета «Советская Культура» опубликовала письмо от девушки из Куйбышева, где она говорит: «Битлз понимают миллионы моих современников и они нам всем близки». Трое молодых людей из Горького там же сказали о том, как страстно они желают, чтобы телевидение и радио сняло бы их с диеты патриотической музыки, маршей Красной армии и полуоперных баллад, заполняющих эфир. «Нам, молодежи, нужен отдых, развлечение» – написали они. «Мир шагает по пути научно-технического прогресса. Мы должны идти в ногу со всеми. Зачем нам, после напряженного трудового дня, слушать все эти марши?»

Путешествуя по Советскому Союзу, я встречался с «поп-группами» или «бит-группами» (слово «рок» оставалось слишком взрывным для советских официальных лиц) не только в городах типа Москвы, Ленинграда и Таллинна, но и в бывших исламских городах типа Бухары в Центральной Азии или в Сибири, в 17000 км от Нью-Йорка. В Братске я встретился с музыкантами, которые записали с Голоса Америки (даже когда его глушили) на магнитофон большую коллекцию музыки, включавшую Битлз, Роллинг Стоунз, Энгельберта Хампердинка, Джефферсон Эйрплейн и многих других западных звёзд. Никто из этих молодых людей на самом деле английского не знал, но они очень талантливо воспроизводили слова групп и манеру диск-жокеев.

Они были настолько подкованы по части западных рок-идолов, что завалили меня вопросами о частной жизни звёзд, о которых я никогда и не слышал, и, в частности, попросили меня, чтобы я помог им расшифровать слова песни с пластинки Махалии Джексон He’s Got the Whole World in His Hand. Я думаю, что им и в голову не могло прийти, что это всего лишь джазовая версия известнейшего спиричуэла. То, что они играли в своём узком кругу, всегда было очень далеко от того, что им дозволялось исполнять на публике во время концертов.

После того, как власти поняли, что влияние западной культуры нельзя полностью остановить, они пошли на компромисс и постарались взять под контроль устремления молодёжи. Уже в 1960х поп-группы начали расти как грибы под официальной эгидой – на заводах, в институтах и университетах, при местных Дворцах культуры, как русские напыщенно называют клубы. Но, как и дач на загородных участках, поп-групп было бесконечное множество. Они варьировались от совершенно неинтересных и бесцветных, и таких было большинство, до ярких, аутентичных коллективов типа группы Козлова.

Первое отступление переводчика.

Моя школа, построенная финнами в начале 20 века, в 1960е годы

Моё приобщение к исполнению таких групп состоялось, когда я был, наверное, в 9м классе и посетил первые школьные танцы. Играл у нас оркестр “погранцов”.

Сортавальский погранотряд, в который я чуть было не попал проходить срочную службу в 1979 году, шефствовал над школой номер один города Сортавала и за всё время играл на танцах с моим присутствием раза три-четыре.

К 9му классу я уже знал Битлз, Роллинг стоунз, Криденсов и Ти Рекс. Исполнение же квартетом погранцов песни Битлз Birthday просто переполняло меня восторгом. Я был очень скромным парнем в то время, и на следующих танцах всё ждал, когда они снова сыграют эту вещь, но не дождался и поделился своим беспокойством по поводу неисполнения номера с школьным другом Женей Сидоровым. Он, будучи подростком намного более уверенным в себе, чем я, сказал, что, мол, пойдёт и попросит их исполнить номер. В промежутке между песнямя, я видел, он действительно что-то спросил у одного из пограничников, заметил, что тот ему что-то ответил, Женя, довольный его ответом, кивнул, а потом пришёл и сообщил: “Они выкинули песню из “альбома”. Какой там у этих несчастных срочников был “альбом”, ведь это слово означало полновесный диск длиной минут 40 – 45 я тогда не спросил сам себя, конечно. Просто потом понял, что это было сказано для солидности.

Подчинявшиеся правилам приглашались на региональные и всесоюзные конкурсы, и немногие счастливчики записывались на центральном ТВ. Но, как мне рассказали несколько молодых музыкантов, весь репертуар, все тексты их песен, поведение на сцене и все связи тщательно отслеживались и цензурировались на предмет морального, сексуального и политического контекста. Часто совершенно невинные мелодии выкидывались из репертуара только на том основании, что происходили с Запада.

Когда какую-нибудь провинциальную группу слушали для записи на ТВ, как мне сказал один гитарист, то им советовали «… исполнить что-то в жанре «агитпроп» – ну вы знаете, про достижения народного хозяйства и героев-космонавтов» в современном ключе. Поскольку молодым музыкантам нужно было иметь место для репетиций и возможность выступать, они шли на компромисс.

Ирония состояла в том, что чем более плодовитой и профессиональной группа становилась, тем больше её контролировали и вводили в сферу официоза, как сказал гитарист. По этой причине он совершенно не собирался становиться профессионалом, хотя был достаточно талантлив, чтобы пробиться на Западе. От других я слышал, что лучшие группы существуют в академических структурах типа институтов: как никому неизвестные любительские коллективы, так и восходящие звёзды типа «Машины времени», на фото в начале 1970х. «Жестокая катастрофа» или «Атака Регби**», и превосходят такие бесцветные профессиональные образования, как «Поющие гитары», «Весёлые ребята» или «Трубадуры».

**Автор в оригинале пишет про группы The Violent Catastrophe и The Rugby Attack, о которых переводчик ни разу ничего не слышал…

Эти последние часто записываются, но не идут ни в какое сравнение с импортными западными рок-музыкантами. Причиной, как сказал тот же гитарист, является то, что профессиональные советские команды не могут показать свои настоящие вещи. Во время записей на ТВ им запрещено использовать свою мощную аппаратуру и исполнять номера, способные «завести» публику. Во время концертов им устанавливается квота, сколько западной музыки они могут исполнить (обычно 15%, остальные должны быть на 65% советские сочинения и на 20% восточно-европейские). Свобода их творчества также ограничивается тем, что надсмотрщики из министерства культуры и комсомола не дозволяют исполнять номера собственного сочинения на том основании, что авторы не являются официально одобренными композиторами-песенниками.

Политика разрядки не сильно помогает в этом отношении. В самом «открытом» из советских городов, Таллинне, музыкант из ресторана сказал мне, что власти всё больше возражают против исполнения на публике западных мелодий по мере того, как разрядка официально укрепляется. Группы, играющие в ресторанах, и даже те, кто выступает на частных вечеринках, должны следить, как мне сказали, чтобы не было исполнено ничего крамольного, потому что в ряды публики часто проникают стукачи, информирующие о возможных нарушениях в репертуаре. Как-то раз в ресторане «Берлин» в Москве наши друзья уловили, что оркестр играет категорически verboten [1] тему Лары из фильма «Доктор Живаго». Они попросили повторить эту мелодию.

Руководитель группы ответил: «Мы её не исполняли».

«Ну как же? – стал настаивать наш друг. «Я прекрасно слышал её, да и мои друзья тоже. Мы же хорошо её знаем».

«Нет, вы, должно быть, ошиблись. Мы не могли её играть, а вы не могли её услышать».

Ответ прозвучал в том самом замороженном советском стиле, который больше похож не на отрицание очевидной правды, а на отбрасывание правды неудобной.

Время от времени группы пытаются бросить вызов властям или провести их, но это получается редко.

Белорусская группа «Песняры», фото 1971 года, пыталась в 1970 году настоять на своей собственной программе при записи на ТВ, спор был таким яростным, что по слухам, им не только запретили записывать данную программу, но и отменили все другие намеченные концерты, пока они не согласились представить новый репертуар.

Второе отступление переводчика

В июле 2012 я побывал в своей школе и сделал с десяток фотографий.

Ансамбль пограничников играл справа от этой двери класса, где я учился в начальных классах (1962-65 гг).

Прямо под”серебряными медалистами”.

В вестюбюле, легко вмещавшем сотню человек, мы танцевали.

С творчеством “Песняров” я познакомился, кроме того, что их песни звучали из телевизора, которого в мой школьный период у нас в семье ещё не было, может быть как раз к старшим классам школы его и купили, и по радио, на тех же танцах, где играли “погранцы”. Я хорошо помню, что они исполняли “Косил Ясь конюшину” под которую танцевал с кем-то из девчонок, что называется cheek to cheek, мой друг Женя Сидоров. А я тогда, на первых танцах, проходивших ещё в вестибюле второго этажа нашей школы, ему только завидовал. Сам я приглашать девушек стеснялся из опасения, что мне откажут, а на “белый танец” меня никто не приглашал. Я был парень неказистый совершенно, ниже ростом почти всех парней класса, что потом наверстал, по сравнению с красавцем Женей, который к тому же носил пиджак за 70 рублей, то есть это было больше месячной зарплаты моей матери. Папа у Жени был начальником пожарного поезда, получал, как однажды Женя сказал, 300 рублей в месяц и совершенно не пил, так как страдал каким – то заболеванием и был грузным мужчиной с одышкой. Мама зато была хронической алкоголичкой и в конце жизни совсем выжила на этой почве из ума, хотя сына, умершего в 2004 году от пьянства, вроде, пережила. Правда в 10м классе, когда танцы стали устраивать в спортзале школы, меня уже приглашали, да я и сам тоже приглашал.

«Квазары» из Бухары дали битловским песням заголовки в стиле советских песен протеста в надежде, что, как сказал один из музыкантов «никто не обратит внимания» на тексты. Но обман обнаружился, им пришлось постричься, и было запрещено играть на свадьбах, откуда шёл их основной заработок, при этом репертуар группы был пересмотрен.

Некоторые поклонники музыки считают, что по сравнению с 1960-ми годами ограничения усилились.

Один из завзятых фанов рассказывал мне, что в начале 1960-х, когда музыка Битлз буквально заполонила Москву, в ресторане «Вечерний» на Кропоткинской улице устраивались под неё разнузданные вечеринки. «Эти “джем-сессии” спонсировал комсомол, и ребята тащились там по-чёрному» – сказал склонный к полноте молодой человек. «Они орали как резаные. Шум стоял ужасный. Ломали мебель и разбивали оконные стёкла. Тем всё и кончилось.

В кафе “Синяя птица” в 1960е годы.

Потом продолжили в кафе «Синяя птица», уже с охраной на входе и с пропусками от горкома комсомола, но и это мероприятие заглохло».

В январе 1974 года планировали открыть, опять же под эгидой комсомола, новое джаз кафе в парке Горького, в ресторане-стекляшке.

Один писатель достал нам приглашение, но всё отменили в последнюю минуту, потому что «наверху» не одобрили. Так это кафе и не открылось, и Москва осталась вообще без заведения, где регулярно играли бы джаз или рок, хотя некоторые кафешки ставят между советскими номерами пластинки западных исполнителей типа Ареты Франклин и Отиса Реддинга.

Можно сделать безошибочный вывод о том, что власти куда меньше боятся западных пластинок, продающихся sub rosa (из-под полы – прим. перев.), нежели истинно популярных доморощенных советских команд. Если бы музыкантам была предоставлена полная свобода творчества и возможность заручиться массами болельщиков, то их было бы намного труднее контролировать, чем некоторых знаменитых писателей, спортсменов или учёных. Скрепя сердце, власти закрывают глаза на всё увеличивающийся в последние годы приток западной музыки в страну.

Фото - Советские фарцовщики.

Чёрный рынок пластинок и других атрибутов западной рок-культуры настолько велик в СССР, что один из американских студентов, учившийся по обмену в Ленинградском университете, сравнил его с оборотом марихуаны и других наркотиков в американских студенческих кампусах.

Fartsovshchiki, подпольные спекулянты, являются советскими аналогами западных наркодилеров, профессиональных дельцов и денежных мешков.

Некоторые их них используют студентов на субподряде, платя им дешёвыми джинсами или редкими пластинками, а иногда и сама милиция использует студентов-стукачей для ловли профессиональных дистрибьютеров.

Однажды мы шли с нашей знакомой русской по центру Ленинграда. «Вот они!» – сказала девушка, показывая на группу молодых людей в чёрных куртках с «дипломатами» в руках, описывающих вокруг друг дружки круги, на манер собак, принюхивающихся к другим особям, проверяя, можно ли доверять другим в степени, достаточной для того, чтобы приступить к сделке. «Пласты» не доставались до тех пор, пока названия и их состояние, а также цена не были согласованы. Затем пара молодых людей удалялась с места толкучки в укромное место, где деньги и диски меняли владельцев. В своё время диск с записью рок-опер Hair или Jesus Christ, Superstar мог стоить 100 рублей ($133) и больше. Обычно пластинка легко окупалась перезаписью по десятке за копию на плёнке. Как правило, контрабанда поступала через туристов и путешествующих за границу. Иногда диски проходили через таможню, потому что предприимчивый путешественник засовывал их в конверт из-под пластинки вальсов Штрауса или кантат Баха.

Третье отступление переводчика

Слава Пичугин (1955-2017) в 1970е годы. Фото из коллекции А. Изотова.

Про рынок “пластов” в Петрозаводске я мог бы написать очень много, но это существенно удлиннило бы данный пост.

Поэтому ограничусь тем, что скажу, что основными поставщиками дисков в Петрозаводск были моряки БОПа (Беломорско-Онежского пароходства), где мне даже доведётся поработать перед самым отъездом в Канаду, и стюардессы международных авиалиний.

Последние привозили платинки в Питер и Москву, а петрозаводские гонцы ездили их покупать туда. Как бы то ни было, “новьё” появлялось у нас в городе очень скоро, часто даже в тот же месяц, что диск выходил на Западе. Основным “попсовиком” в городе был Олег Гладков, с которым я заочно познакомился ещё из Сортавалы, работая слесарем вагонного депо до поступления на иняз через моего тогдашнего друга Славу Пичугина.

О покойном Славе Пичугине и его увлечении рок-музыкой очень хорошо пишет мой друг Саша Изотов. Были и другие поставщики, например сын комендантши нашего общежития, я забыл его фамилию, звали Мишей. После моего прихода из армии и с устройством на работу на Карельское ТВ я познакомился с очень крутым поставщиков дисков в Петрозаводск через Питер, студентом “консы”, так назывался Петрозаводский филиал Ленинградской консерватории им. Римского-Корсакова. Фамилия его была Жуковский, вроде Сергей имя было, внешний вид я подзабыл, но друг Саша Изотов напомнил, что он был “улыбчивый кудрявый блондин”, но зато помню хорошо его приятеля, тоже студента этого ВУЗа, бывшего тёзкой Козлова по фамилии (имя вроде Миша было), но и игравшего на саксофоне! Да и внешне он на Алексея был похож. Но это уже относится к началу 1980 годов.

Пишу же я об этом потому, что цены на новые, “запечатаные” пластинки у нас были вполне божескими, примерно от 30 рублей за сборник или концертник, до 70 за самую крутизну, типа четвертого Лед Зеппелина или диск Who’s Next группы the Who.

“Двойник” (альбом из двух пластинок) стоил 100-120 рублей, а перезапись делалась за трёшку или даже рубль. Потом, когда после армии, уже довольно отойдя от этого увлечения, я случайно посетил Петрозаводский клуб филофонистов в баре Дворца культуры Петрозаводскмаша, там тот же Жуковский распечатал новую плостинку Донны Саммер 1983 года She works hard for the money, поставил на проигрыватель и сказал, что диск стоит 100 рублей. Один диск! Тогда я понял, что рынок пластов меня больше не интересует.

Но ни одной западной группе не дозволялось посетить СССР. В начале 1972 года американское посольство предложило направить в Союз, в качестве культурного обмена, группу The Fifth Dimension. (фото) Команда не только была на пике популярности в США, но и добилась очень тёплого приёма среди публики во время турне по Венгрии, Польше и Чехословакии.

Москва наотрез отказала и попросила подыскать кого-либо другого. Некоторое время спустя, я оказался на одном из дипломатических завтраков рядом с Владимиром Головиным, заместителем генерального директора Госконцерта, советского государственного агентства, ведавшего всеми концертными контрактами.

Когда я спросил его, почему зарезали «Пятое измерение», Головин попытался отделаться от моих вопросов, сообщив, что он лично не считает группу популярной. «Во всяком случае – как он выразился, недостаточно популярной, чтобы заполнить концертные залы в течение шестинедельного всесоюзного турне.»

«С трудом верится», – возразил я ему, и поделился с ним впечатлением от одного концерта, который видел накануне в Молдавии. Выступала группа из Марийского автономного округа и билеты в зал, вмещавший 1000 человек, были заранее раскуплены. А ведь эта была весьма малоизвестная команда, правда состоявшая из профессиональных музыкантов. Одной песни Битлз Back in the USSR с лихвой хватило на то, чтобы обеспечить этой группе успех.

«Пятое измерение – это не Битлз», презрительно фыркнул Головин.

Я решил его проверить:

«А как бы, на ваш взгляд, советская публика встретила Битлз?»

Он парировал:

«Битлы уже стали старомодными».

«Вы имеете в виду, что они стали классиками?»

«Да нет, какими классиками? Я так не сказал. Просто они вышли из моды», поджав губы, ответил он. Таков был приговор, вынесенный бедным «битлам».

На следующий день мне несказанно повезло пообщаться с успешной, официально признанной женщиной-композитором, слагающей патриотические поп-мелодии для советской молодёжи**. Она не преминула похвастаться своими громадными на этой ниве заработками порядка 25 000 рублей в год ($33 333) а я сообщил ей, что американцы предложили послать в Союз группу The Fifth Dimension и поинтересовался её мнением по поводу того, заполнила бы эта группа залы или нет. Она ответила, что вопрос глупый, несомненно заполнила бы.

«А вы знаете, почему они не приехали?» поинтересовался я.

«Спросите Госконцерт».

Когда я сказал, что уже говорил с Головиным, она сильно заинтересовалась, что же тот сказал и когда услышала ответ, то покачала в недоумении головой.

** Скорее всего речь шла об Александре Пахмутовой

Власти уже приглашали на гастроли в СССР польские, венгерские и болгарские поп-группы и во всех без исключения случаях публика рвалась на эти концерты. Сами музыканты из Восточной Европы, как поделился со мной один поляк из такой группы, рассматривали такие турне как «обязаловку» от которой невозможно отказаться, если хочешь поехать на Запад. Нужно доказать таким образом свою преданность Старшему Брату. Но то, что было для них повинностью, считалось настоящим праздником для советской молодёжи, приоткрытым окошком на Запад, бросающим отсвет своего стиля на одежду и манеру исполнения восточных «ребят-демократов», которые в любом случае были ярче и выразительнее, чем у советских доморощенных музыкантов. Тем не менее, власти опасаются пускать в страну хоть какую-то из действительно популярных на Западе рок-групп из опасения столкнуться с неконтролируемой реакцией молодёжи на неё.

Четвёртое отступление переводчика

Польский ВИА “Али бабки” в 1968 году.

Петрозаводск моего времени не был избалован гастролями ансамблей из стран “Варшавского договора”.

Но один такой визит я запомнил.

Какой-то венгерский коллектив выступал в ДК Онежского тракторного завода.

Из всего выступления мне запомнилось только исполнение дуэтом венгерских девушек песни Fly Robin Fly группы Silver Convention. Эта “гениальная” песня состояла из всего двух строчек:

Fly, robin fly
Up, up to the sky

повторявшихся четыре раза на протяжении пяти минут с лишним. Меня тогда поразило великолепное качество звука, лившегося из огромных динамиков, которые группа наверняка привезла с собой. Скорее всего они гастролировали по Ленинграду или даже Москве и другим городам и весям, ну, вот и заехали в столицу Карелии. Как бы то ни было, зал, помню, был полным, а билеты вполне доступными.

Затем однажды знакомый художник, очень симпатичный парень в то время, которому сейчас, конечно, седьмой или восьмой десяток лет, и он – мой френд в Фейсбуке, рассказывал, как во время приезда в начале 1970х годов польского ВИА “Али Бабки” в Петрозаводск он и его друзья не только что-то хорошо фарцанули с этими девушками, но и предавались жаркому сексу с ними на одной из квартир в центре города. Конечно, такие рассказы надо всегда было воспринимать скептически, но, повторяю, парень был видный, и не было ничего предосудительного в том, чтобы свободным раскрепощённым молодым полячкам не провести время на гастролях с пользой.

Жажда западной музыки и её атрибутов является ярким свидетельством разрыва преемственности поколений в России, это своего рода разрыв наоборот, по крайней мере среди молодёжи среднего класса и истеблишмента. В то время как американская молодёжь в своём протесте стремится носить простую одежду, не хочет брать на себя лишней ответственности и обожает фолк-рок музыку в пику приверженностям родителей к другим жанрам, советская молодёжь хотела бы побольше материальных благ и хорошей жизни. Эта молодежь находится в авангарде нового материализма. Молодые люди поедут летом в стройотряд в Сибирь, чтобы заработать 1000 рублей, а секретарша будет экономить на еде, чтобы потом выбросить месячную зарплату на символы изящной западной жизни типа новомодных брюк, парика или туфель на платформе.

Окончание главы Х. Смита Молодёжь, рок без ролла

Хедрик Смит. Русские. : Хедрик Смит. Русские. Глава 7. Молодёжь.